Он не смотрел на меня, но я чувствовала, как его напряжённое тело инстинктивно пытается подстроиться под мой ритм. Словно утопающий, который ухватился за спасательный круг.

— Снова. Вдох… раз, два… Выдох… раз, два, три, четыре… Хорошо. Вы в безопасности. Я с вами.

Я повторяла это снова и снова, как мантру. Мой собственный страх отступил, вытесненный этой странной, новой миссией. Мой голос был единственным звуком в этой тишине, метрономом, возвращающим его в реальность, в его собственное тело. Впервые в жизни я не подчинялась чужой панике, а управляла ситуацией. Я была ведущей.

И тут лифт содрогнулся. Яркий, безжалостный белый свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Кабина плавно поехала вниз. Через несколько секунд двери открылись, впуская в нашу тёмную, интимную темницу яркий свет и свежий воздух просторного холла на первом этаже.

Глеб резко выпрямился, убирая мою руку, словно она его обожгла. Он поднялся на ноги, отряхивая идеальный костюм, возвращая себе свою броню. За секунды он снова надел ледяную маску, но я видела трещины. Бледность. Чуть дрожащие руки, которые он тут же спрятал в карманы.

Он сделал шаг из лифта, не глядя на меня. Уже на выходе он замер и, всё так же не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Спасибо.

Голос был глухим и совершенно нейтральным. Но это было «спасибо». От него.

Он ушёл быстрыми, чёткими шагами. А я осталась стоять в лифте. Ноги дрожали, но это была не дрожь страха. Внутри, в самой глубине души, разгоралась странная, пьянящая сила.

Статуя дала трещину. Бог оказался человеком. И я только что держала его за руку, пока он был сломлен. Фаза чистого страха закончилась. Началось что-то совсем другое.

Вечер после приказа Обсидиана был соткан из нервного ожидания. Ровно в восемь я стояла под козырьком пункта выдачи заказов, кутаясь в пальто. Подъехал безликий автомобиль, из него вышел человек в такой же безликой курьерской форме, сверил со мной имя и вручил плоскую картонную коробку без единого опознавательного знака. Всё. Никаких лишних слов, никаких взглядов. Стерильно. Эффективно. В его стиле.

Дома я вскрыла коробку с дрожащими пальцами. Внутри, на ложе из чёрного бархата, лежали две вещи. Первая — изящный, узкий кожаный ошейник с маленьким серебряным кольцом. От одного вида на него у меня перехватило дыхание. Второй предмет был гладким, изогнутым, из матового чёрного силикона. Небольшая, почти невесомая игрушка. Вибратор.

Мои щёки вспыхнули. Я никогда не держала в руках ничего подобного. Это было слишком откровенно, слишком… реально. Это был не просто приказ в чате. Это был физический объект из его мира, который теперь находился в моём.

Я тут же открыла ноутбук.

Мотылёк: Хозяин… я получила. Спасибо. Это… очень…

Я не могла подобрать слов. Смущение боролось с восторгом.

Обсидиан: Тебе нравится?

Мотылёк: Да. Очень. Ошейник… он прекрасен. А вторая вещь… я немного растеряна.

Обсидиан: Не теряйся. Это всего лишь инструмент. Кстати, у него есть одна особенность. Он на дистанционном управлении. Подключается через приложение в телефоне — на коробке есть инструкция, можешь скачать. Мне нужен будет код для подключения.

Я уставилась на экран, и кровь отхлынула от моего лица, а затем снова бросилась в него обжигающей волной. Пульт. У него. Это означало… Это означало, что он может. В любой момент. Где бы я ни была. Эта мысль была настолько пугающей и одновременно пьянящей, что у меня закружилась голова.

Мотылёк: Я… я поняла.

Обсидиан: Хорошо. Примерь ошейник. И жди моих дальнейших инструкций. Но не сегодня.

И он вышел из сети, оставив меня наедине с этой чёрной коробкой и мыслями, которые заставляли сердце биться в совершенно новом, тревожном ритме.

Утром я вошла в офис, как входят в клетку с тигром. С тем самым тигром, который прошлым вечером выглядел растерянным, почти ручным, но к утру мог снова вспомнить о своих когтях и о том, кто видел его уязвимость. Воздух в опенспейсе казался густым, наэлектризованным моим собственным ожиданием. Я приготовилась к чему угодно: что он сделает вид, будто ничего не было, полностью вычеркнув вчерашний вечер, и это будет по-своему унизительно. Или, что хуже, уволит меня — тихо, холодно, без объяснений, просто чтобы убрать со своей шахматной доски единственного свидетеля его слабости, единственную живую трещину в его монолитной броне.

Каждый звук в этом утреннем, ещё сонном офисе казался оглушительным. Щелчок мышки коллеги, гудение кулера, тихий кашель в дальнем углу — всё отдавалось в моих натянутых до предела нервах. Я была в состоянии гипернастороженности, как маленький лесной зверёк, почуявший запах хищника. Я чувствовала его присутствие спиной, даже когда он был скрыт за тонированным стеклом своего кабинета. Я ждала вызова. Ждала приговора. Ждала, когда лезвие гильотины опустится на мою шею.

Но ничего не происходило. Час сменялся часом. Солнце поднималось выше, заливая опенспейс холодным декабрьским светом. А он молчал.

Глеб вёл себя так, будто вчерашнего вечера не существовало. Та же холодная, отстранённая деловитость. Та же безупречная маска непроницаемости. Та же дистанция. Это одновременно и успокаивало, и разочаровывало. Словно мы оба пережили нечто важное, нечто, что должно было изменить всё, но он одним волевым усилием просто стёр вчерашний день, вычеркнул его из нашей общей, пусть и короткой, истории. Это означало, что я снова была лишь функцией, ассистентом, безликой деталью механизма.

Но что-то изменилось. Детали. Мельчайшие, почти незаметные, но от этого ещё более значимые. Он смотрел на меня. Не как обычно — скользящим, оценивающим взглядом, фиксирующим объект, — а чуть дольше, чем нужно. Задерживался на долю секунды. Раз или два за утро я, подняв голову, ловила на себе его взгляд, и он не отводил его сразу, как делал бы раньше, с пренебрежением. Он смотрел в упор, словно… сканировал. Изучал. В этих коротких, безмолвных стычках взглядами я больше не видела ледяного презрения или раздражения. Я видела напряжённый, почти лихорадочный внутренний анализ. Вопрос, который буквально читался в его глазах: «Насколько она меня увидела? Насколько глубоко заглянула под доспехи?»

Днём он вызвал меня в кабинет. Сердце ухнуло. «Вот оно», — подумала я. Но речь шла об отчёте, в котором я действительно допустила досадную ошибку. Я вошла, уже приготовившись к худшему, к привычной порции унижения. Но разноса не последовало. Он не стал, как обычно, говорить о моей невнимательности, о «сбойной функции» или о том, что я не оправдываю ожиданий. Он просто указал пальцем на ошибку в таблице.

— Здесь нужен другой алгоритм расчёта, — сухо констатировал он, глядя в экран, а не на меня. — Переделайте.

Всё. Коротко. По существу. Это было сказано тет-а-тет, без публичной порки. Без перехода на личности. Он критиковал задачу, а не меня.

Я не обманывалась. Я знала, что это не было проявлением внезапно проснувшейся заботы. Это было нечто иное, более сложное. Это было похоже на инстинктивную, почти животную попытку хищника не подпускать никого к своей ране. Он минимизировал психологическое давление на меня, чтобы не чувствовать себя обязанным. Словно каждый укол в мой адрес теперь рикошетом бил по его собственной уязвимости, напоминал о его «долге». Он отдавал этот невидимый долг за вчерашний вечер — единственным доступным ему способом: сохранив дистанцию, но убрав из нашего общения яд.

Вечером, добравшись до своего убежища, я первым делом открыла ноутбук.

Мотылёк: Добрый вечер, Хозяин. Сегодня был странный день.

Обсидиан: Рассказывай.

Я начала, тщательно подбирая слова, скрывая реальные имена и лица. Я написала о том, как оказалась заперта в «душном, тесном пространстве» с «начальником», и как у него случилась «почти истерика». Я описала его ужас, его сбитое дыхание.