Беспокойство исчезло. Испарилось. На его месте осталась холодная, ясная бизнес-задача: «Предотвратить сбой актива». Он не собирался её звать. Голос — это слишком личное. Слишком близко. Приказ заказать обед был инстинктивной реакцией управляющего, который следит за состоянием своего актива. Он облёк это в форму рабочего поручения, чтобы не признаваться самому себе, что просто беспокоится.

То же самое произошло и в машине. Увидев её без шапки, он разозлился. Не на неё. На себя. На то, что он это заметил. На то, что ему не всё равно. Его мозг тут же подсунул ему рациональное объяснение: её болезнь — это простой в работе, нарушение графика, сбой системы. Приказ надеть шапку, приправленный оскорблением, был его защитным механизмом. Грубость создавала дистанцию, превращая акт заботы в выговор, позволяя ему сохранить иллюзию, что он просто требовательный начальник, а не мужчина, который боится, что девушка рядом с ним простудится.

Позже, уже в машине, после того, как он молча довёз её до дома, Глеб сидел в тишине, слушая, как остывает двигатель. Он был уверен, что его маска непроницаема. Что он успешно переформатировал их отношения в удобную для себя систему: «секс по приказу плюс эффективная работа». Он верил, что держит всё под контролем. Абсолютно всё.

Его большой палец неосознанно потирал то место на тыльной стороне ладони, где под кожей залегали тонкие вены. То самое место, которым он несколько часов назад касался её пальцев, передавая флешку. Он почти чувствовал фантомное тепло её кожи.

Он запер её в клетке своих правил, своего контроля, своей жестокости. Это было необходимо для её же блага. И для его спокойствия. Он был уверен, что это единственно верный путь.

Он думал, что нашёл способ избежать боли.

Он смотрел на тёмные окна её дома и не замечал, что сам сидит в точно такой же клетке. Прикованный к ней невидимой цепью своего страха, своей травмы и нарастающей, отчаянной, убийственной потребности в ней.

Система работала.

Первые несколько недель Глеб упивался этой мыслью, как дорогим, выдержанным виски. Он нашёл идеальный, стерильный баланс. Он сломал её сопротивление в ту ночь, а затем, холодно и методично, вернул её в свою орбиту. Он переформатировал их хаотичный, животный, случайный срыв в упорядоченную, контролируемую структуру. Ночь для тела, день для работы. Правила были просты и понятны, и она, к его глубокому удовлетворению, приняла их безропотно.

Он наблюдал за ней через стекло своего кабинета. Это стало его ритуалом, его наркотиком. Делая вид, что читает финансовый отчёт, он на самом деле следил за ней. За изгибом её шеи, когда она склонялась над документами. За тем, как послеполуденное солнце, пробиваясь сквозь тонировку, зажигало в её тёмных волосах медные искорки. Он видел плоды своего управления. Она больше не была пустым, безэмоциональным роботом, каким стала в первые дни после… инцидента. В её движениях появилась прежняя живость, в глазах — блеск. Она стала эффективнее, собраннее.

«Протокол эффективен. Ресурс оптимизирован. Эмоциональный фон стабилизирован», — констатировал его внутренний голос, голос Обсидиана. Ночи, наполненные её тихим, дрожащим подчинением, давали ему необходимый сброс напряжения и утверждали его власть. Дни, наполненные её безупречной работой, подтверждали его статус начальника. Иллюзия абсолютного контроля была почти идеальной. Почти.

А потом система начала давать сбои.

Конференц-зал на двадцатом этаже. Его святилище. Холодный блеск полированного до зеркального состояния стола, на котором отражались угрюмые лица совета директоров. Монотонный, убаюкивающий гул голоса Валерия, финансового директора, бубнящего про квартальные показатели. Глеб сидел во главе стола, неподвижный, как изваяние, — воплощение власти и контроля.

— …таким образом, рост в сегменте B2C составил прогнозируемые семь целых и две десятых процента, — бубнил Валерий.

На огромном экране перед ним горела диаграмма. Синие столбцы роста. Синие. Как её блузка сегодня утром.

Вспышка.

График на экране растворился. Вместо него, ярко, непрошено, нагло, он увидел её лицо. Не лицо эффективного ресурса Вересковой. А лицо Таси, какой она была вчера ночью, лежа на его простынях. Растрёпанные волосы, припухшие от поцелуев губы и то, как она закусывает нижнюю губу, когда концентрируется на чём-то. На нём. Как улыбается на какой-то его саркастичный комментарий, как доверчиво прижимается к нему, когда на экране вспыхивает неприятная кровавая сцена. Как она мягко улыбается на все его слова, пытающиеся скрыть это трепетное, почти мальчишеское чувство.

Он вдруг подумал, ждёт ли она его сегодня. Захочет ли? Или просто будет подчиняться, как всегда?

Гул голоса Валерия оборвался. В ушах зазвенела оглушительная тишина. Глеб понял, что пропустил последние несколько фраз. Он, Глеб Кремнёв, потерял нить разговора на совете директоров из-за… неё.

Паническая атака, холодная и острая, ударила под рёбра. Он замаскировал её мгновенной, ледяной агрессией.

— Повторите последний тезис, Валерий, — резко бросил он.

Финансист вздрогнул. Все за столом напряглись, ожидая разноса. В их мире его просьба «повторить» означала, что он нашёл ошибку и сейчас начнётся казнь.

Но ошибки не было. Была лишь секундная брешь в его собственной броне, которую, к счастью, никто не заметил. Никто, кроме него.

«Что это было? Сбой. Недопустимо. Стереть», — прорычал он про себя. Весь оставшийся день он был необычайно резок и требователен, он рвал и метал, наказывая окружающих за собственную, постыдную слабость.

Он подвозил её домой. В салоне его безупречного автомобиля, где обычно царила тишина или холодные звуки бизнес-радио, играла какая-то нежная, переливчатая фортепианная мелодия. Он никогда не слушал эту станцию, но постоянно забывал её выключить после её поездок. Воздух в машине был пропитан не только запахом дорогой кожи, но и едва уловимым ароматом её духов — что-то лёгкое, цветочное, чужеродное в его мире. Тех самых, которые она купила себе после оплаты чёрного кружевного белья для Обсидиана.

Она рассказывала о своём детстве, о музыкальной школе. Он слушал вполуха, глядя на дорогу, на мелькающие огни Москвы.

— И всё? — бросил он, думая, что всего лишь поддерживал разговор, хотя на деле оставлял в голове заметки о её биографии. — Никаких юношеских бунтов? Никаких парней на мотоциклах и плохого рока?

Он ожидал, что она смутится, замолчит. Но она лишь тихо рассмеялась. Этот смех, чистый и лёгкий, резанул его по ушам.

— Был один. Мишка. Он играл в университетской группе и считал себя рок-звездой. Однажды после концерта попытался меня поцеловать. Грубо, неумело, пахло дешёвыми сигаретами. Я тогда так испугалась, что убежала.

Она говорила об этом легко, как о забавном, незначительном эпизоде.

Но для Глеба это прозвучало как выстрел.

Мишка.

Это простое, плебейское, убогое имя взорвалось в его сознании красным туманом. Он почти физически увидел эту сцену: грязная зона для курения в университете, потные, грубые руки, запах дешёвого табака и этот… Мишка… который посмел коснуться её губ. Её. Которая тогда ещё не была его. И от этого было только хуже.

Его руки сжались на руле так, что побелели костяшки. В груди поднялась горячая, тёмная, удушающая волна первобытной, собственнической ярости. Он хотел найти этого безликого, провинциального рокера и стереть его с лица земли. Разбить ему пальцы, чтобы он больше никогда не смог взять в руки гитару. Разбить ему лицо, чтобы он больше не смог улыбаться.

«Системная ошибка. Эмоция: ревность. Категория: иррациональное. Статус: непродуктивно», — отчаянно закричал голос Системы, но его никто не слушал. Чувство было слишком сильным. Оно проломило все его логические барьеры.

Он до конца дороги не проронил ни слова. Когда она вышла из машины, сказав тихое «Спасибо», он не ответил. Он резко рванул с места, и визг шин по асфальту был рёвом его внутреннего зверя, которого он только что обнаружил в своей идеально чистой клетке.