У неё было прошлое. И это прошлое ему не принадлежало.

Самым страшным сбоем стало ожидание.

Он привык, что ждут его. Что мир вращается вокруг его графика. Но теперь… Семь вечера. Отчёты подписаны, звонки сделаны. Он мог уехать. Мог написать ей короткое: «Сегодня занят». Мог поехать в спортзал, в ресторан, куда угодно. Но он сидел в своём пустом, гулком кабинете, смотрел на светящиеся цифры часов и ждал. Ждал того момента, когда сможет отправить ей короткое сообщение: «Выезжай».

И то облегчение, которое он испытывал, получая её мгновенный ответ «Еду», тут же сменялось приступом жгучего самоуничижения. Он ждал её. Он нуждался в ней. Не в её теле как инструменте контроля. В ней самой. Её тихое присутствие в его квартире стало необходимой частью его распорядка дня. Он поймал себя на том, что рано утром, после того как она уезжает, чтобы подготовиться к работе, он ещё долго чувствует в воздухе лёгкий запах её шампуня. И этот запах успокаивал его. Успокаивал. Чёрт возьми.

Его крепость была захвачена. Незаметно, исподволь, но полностью.

Окончательное осознание пришло в одну из ночей, когда он остался один. Она уехала рано, сославшись на какие-то срочные дела. Он отпустил её с холодным безразличием, но когда за ней закрылась дверь, квартира погрузилась в оглушающую, давящую тишину.

Он прошёл по комнатам, как детектив на месте преступления, как призрак в собственном доме. Всё было на своих местах. Идеальный порядок. Но это был мёртвый порядок. На журнальном столике стояла забытая ею чашка с недопитым чаем. Он коснулся её. Холодная. Он почувствовал укол разочарования. Почему? На спинке кресла висел её шёлковый шарф. Он взял его. Ткань была прохладной, гладкой. Он, сам не понимая зачем, поднёс его к лицу и вдохнул. Её запах. Лёгкий, едва уловимый. Улика. Доказательство её власти над ним. Он сжал шарф в кулаке и возненавидел себя.

Его «проект» больше не был проектом. Его «функция» перестала быть функцией. Она стала женщиной. Женщиной, которая без спроса, но по его же приказу и требованию, вошла в его жизнь, нарушила все протоколы и начала медленно, но верно рушить его защитные стены. И он, к своему ужасу, позволял ей это делать.

В груди заворочался ледяной, знакомый страх. Тот самый, что он испытал в лифте. Паника.

Вспышка. Ресторан. Смех его бывшей девушки, Алины. Рука его лучшего друга, Максима, на её плече. И тот взгляд, которым они обменялись за его спиной. Взгляд заговорщиков. Взгляд, который в одну секунду сделал его невидимым, лишним, дураком. Предательство.

Так всё начиналось. С милых мелочей, с общей чашки кофе, с ощущения, что тебе кто-то нужен. Так начиналась близость. А близость — это потеря контроля. Потеря контроля — это уязвимость. А уязвимость — это боль.

Он замер посреди гостиной, тяжело дыша. Нет. Он не допустит этого снова. Никогда.

Если текущие методы контроля не работают, значит, их нужно ужесточить. Он шёл к своему столу, как хирург к инструментам перед сложной операцией. Если физическое доминирование смешивается с опасной нежностью, значит, нужно вернуть в их отношения чистую, дистиллированную структуру власти. Игру.

Он открыл потайной ящик в столешнице. Там, среди вещей, которые он не использовал месяцами, в глубине, лежала тёмно-синяя бархатная коробка. Его пальцы находят её, отодвигая какие-то старые документы. Он открыл крышку. На чёрном атласе лежал он. Кожаный ошейник. Похожий на тот самый, который он, как Обсидиан, подарил Мотыльку. Но этот был другим. Настоящим. Из дорогой, мягкой кожи, с небольшой пряжкой из белого золота. Не игрушка. Инструмент. Символ.

Он вытащил его из коробки. Кожа холодила ладонь. Её вес был реальным. Это был не аксессуар. Это был его последний рубеж обороны. Символ абсолютной власти, которую он терял.

Глеб сжал ошейник в кулаке. Холод кожи и металла отрезвлял.

Я найду решение. Я вытащу нашу тайную игру из виртуального мира в реальный. Я надену на неё свой знак. Я превращу Тасю Верескову, женщину, которая рушит мой мир, обратно в Мотылька — покорную, принадлежащую только мне. Я заставлю её играть по моим правилам не только ночью в постели, но и в свете дня.

Это был его единственный шанс спастись. Вернуть себе власть.

Абсолютную. Неоспоримую.

За последние недели я, кажется, почти привыкла к нашей странной, двойной жизни. Я научилась переключаться. Днём я была Вересковой, его тенью, безупречным ассистентом. А ночью, в его холодной, стильной квартире, я становилась Тасей. Его женщиной.

Именно женщиной.

Да, наши ночи были пропитаны его властью, его желанием доминировать и, кажется, бежать от чего-то, что он считает опасным. Но я научилась видеть за этим другое. Я видела, как он заставляет меня уйти на перерыв, когда я часами сижу у монитора и выполняю его поручение, маскируя это под приказ. Видела, как он незаметно включает обогрев в машине, когда я ёжусь от холода. Видела, как после секса, когда он думает, что я сплю, он накрывает меня одеялом и мягко гладит волосы. Иногда, когда я просыпалась утром, я оказывалась на его плече. И, пусть он уже проснулся, не торопился никуда уходить, очевидно, не желая тревожить мой сон. Его забота была колючей, неуклюжей, завёрнутой в броню из жёсткости, но она была. И я чувствовала себя в безопасности.

Призрак Обсидиана почти истаял. Я больше не заходила на форум. Зачем мне была нужна безликая фантазия, когда у меня был он? Живой, сложный, настоящий. Мужчина, в которого я по-детски наивно влюбилась. Не вопреки, а вместе со всеми его шрамами и стенами.

В тот вечер всё было почти идеально. Мы сидели в его огромной гостиной после ужина. Он, как всегда, молча пил свой виски, глядя на ночной город за панорамным окном. Я устроилась на диване, поджав под себя ноги, и просто смотрела на него. Мне нравились эти моменты тишины. Они не были неловкими. В них была своя, особенная интимность. Словно мы были парой, которой уже не нужны слова. Иногда мы говорили про коллег или старых друзей из прошлых жизней. Я делилась свежими сплетнями из родного города, он говорил о себе во времена школы. И эти моменты мягкой близости стоили для меня дороже, чем поход в ресторан или букет из сотни и одной розы.

Я видела, что он напряжён. Плечи сведены, на лбу залегла едва заметная складка. Очередной тяжёлый день, очередная битва, о которой он мне никогда не расскажет. Во мне всколыхнулась волна нежности. Той самой, которую я так тщательно прятала днём.

Не думая, я поднялась, подошла к нему сзади и осторожно положила руки ему на плечи. Я почувствовала, как под моими пальцами напряглись его мышцы. Он замер, как дикий зверь, к которому подошли слишком близко. Я начала медленно, мягко разминать его плечи, пытаясь снять это напряжение.

— Ты очень устал, — прошептала я.

Это было ошибкой.

Он резко сбросил мои руки, словно они были ядовитыми змеями. Я отшатнулась, испуганная его реакцией. Он медленно встал и повернулся ко мне. Его лицо было холодным и чужим. Ледяная маска вернулась, и под ней не было и намёка на того мужчину, который полчаса назад делил со мной ужин.

— Ты расслабилась, — сказал он. Голос был тихим, но от его тона у меня по спине пробежал холодок. Это был не Глеб.

Я молчала, не понимая, что происходит. Уютный вечер рассыпался на глазах.

Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила.

— Ты потеряла концентрацию. Твоя поза, твои жесты. Всё это — проявление хаоса, — он говорил медленно, чеканя каждое слово, и от этого ледяного, анализирующего тона у меня закружилась голова. — Хаос недопустим.

Он подошёл вплотную и провёл пальцем по моей спине, от шеи до поясницы.

— Выпрямись.

Приказ был отдан тем самым голосом. Тихим, вкрадчивым, не допускающим возражений. Голосом, который я слышала в своих наушниках, стоя на коленях в своей квартире. Голосом, который принадлежал не ему. Голосом Обсидиана.

Мой мозг взорвался.