— Никогда не говорите «просто слова», Верескова. Слова имеют вес. Особенно те, что мы выбираем для описания своей жизни. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в меня, отравить, пометить. — Это показывает вектор… наших желаний.

Я молчала, раздавленная. Воздух в кабинете сгустился до состояния геля, в котором я увязала, не в силах ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Это было похоже на допрос, но без единого прямого вопроса. Он не спрашивал. Он констатировал. Он играл со мной. Он что-то знал. Или догадывался. Но что? Что, чёрт возьми, он мог знать?!

И тут фрагменты сложились в единую картину. Вспышка молнии. Слепящая, беспощадная, выжигающая всё внутри.

Осознание было похоже на вспышку молнии, ослепляющую и пугающую. Корпоратив. Мой тост. Его внезапное внимание после праздников. Его изучающий взгляд, будто он сверяет два изображения — реальное и воображаемое.

Игра перешла на новый уровень. Новая, непонятная, страшная игра, правила которой устанавливал он один. И самое ужасное было в том, что я, кажется, только что осознала, что нахожусь на игровом поле. Не просто пешкой. А главной фигурой. Призом.

— Так вот, о проекте «Горизонт», — буднично, словно выключателем щёлкнув, продолжил он, возвращаясь к столу. Его голос снова стал деловым и отстранённым, как будто последних пяти минут пытки просто не было.

Я слушала его, механически кивала, моя рука сама что-то записывала в блокнот, но мой мозг лихорадочно, панически работал. Прежний страх перед начальником-тираном испарился, съежился до незначительной точки. На его месте зияющей раной появился другой страх, куда более глубокий и первобытный. Страх перед человеком, который смотрит на тебя и видит нечто большее, чем ты ему показываешь.

И ты понятия не имеешь, что он собирается с этим знанием делать.

Следующие несколько дней превратились в холодную войну, где поле боя было моим рабочим местом, а я была единственным солдатом, не знающим ни правил, ни ставок, ни даже того, что война объявлена. Глеб больше не комментировал мои слова. Он отобрал у меня даже эту пытку, заменив ее на нечто худшее — свое молчание. Оно стало оружием тотального контроля. Он наблюдал.

Стеклянная стена, разделяющая наши кабинеты, превратилась из архитектурного элемента в одностороннее зеркало. Каждый раз, когда я поднимала голову от монитора, я натыкалась на его взгляд. Это был не просто тяжелый взгляд начальника. Это был луч сканера, медленно ползущий по мне, холодный и беспристрастный. Взгляд энтомолога, изучающего редкий, трепещущий экземпляр под мощной линзой. Он не выражал ни злости, ни раздражения. Только ледяную, почти научную оценку. Он задерживался на моих пальцах, когда я набирала текст; на том, как я поджимаю губы, сосредоточившись; на линии моей шеи, когда я отвечала на звонок. Я чувствовала себя не просто под микроскопом — я была образцом, который препарируют живьем, изучая его реакцию на разные, одному ему известные раздражители.

Он словно сверял меня с невидимым списком. Вот я невольно улыбнулась шутке курьера — его брови едва заметно, на миллиметр, сошлись на переносице. Оценка: негативная. Вот я сосредоточенно хмурюсь, вчитываясь в сложный договор, — на его лице проскальзывает тень… одобрения? Я не была уверена. Я не была уверена ни в чём, кроме того, что он видит меня насквозь, что он читает меня, как открытую книгу, и это одновременно парализовывало от ужаса и вызывало странное, извращенное волнение где-то глубоко внутри. Старая Тася съёжилась бы, рассыпалась в пыль от такого внимания. Новая Тася, воспитанная Обсидианом, заставляла себя расправлять плечи и встречать его взгляд, пусть всего на секунду, прежде чем снова уткнуться в экран.

Кризис грянул в среду. Неожиданно, оглушительно.

Дверь в приёмную распахнулась с пушечным грохотом, ударившись о стену, и на пороге, словно призрак, возник финансовый директор Валерий Семёнов. Бледный, цвета старой бумаги, с каплями пота на лбу.

— Глеб Андреевич! У нас катастрофа! — выпалил он, его голос срывался на визг. Он не видел меня, я была элементом интерьера.

Мир для меня сузился. Ледяной обруч сжал виски, в ушах зазвенело от напряжения. Кремнёв возник в дверях своего кабинета мгновенно, будто материализовался из воздуха. Его лицо — непроницаемая маска. Но в глазах, направленных на финансиста, застыл полярный лёд.

— Конкретнее, Валерий. — Его голос был тихим, но эта тишина заставила бледного мужчину вздрогнуть.

— Отчёт для инвесторов… Там ошибка. Грубейшая. Я… я не знаю как… Цифры по прогнозируемой прибыли завышены почти на двадцать процентов. Я только что заметил. Они уже получили файл!

Кровь отхлынула от моего лица. Я почувствовала тошнотворную пустоту в желудке. Этот отчёт. Я. Я сводила и форматировала данные. Моя ошибка. Это конец. Это крах. Это не просто увольнение — он раздавит меня. Уничтожит. Размажет по паркету так, что никто и не вспомнит, что здесь когда-то сидела Верескова. Я инстинктивно вжалась в кресло, сжимая подлокотники так, что ногти впились в кожу. Я ждала удара. Ждала, когда его взгляд, как лазер, прожжёт меня насквозь.

— Кто готовил финальную сводку? — голос Валерия дрожал от паники и отчаянного желания найти козла отпущения. Его бегающие глаза, наконец, остановились на мне. Обвиняюще. Презрительно.

Я зажмурилась, готовясь к крику, к приговору. Но его не последовало. Тишина.

Я заставила себя открыть глаза. Глеб не смотрел на меня. Он всё так же смотрел на финансиста. Я заметила, как его правая рука, до этого спокойно лежавшая вдоль тела, медленно, палец за пальцем, сжалась в кулак. Костяшки побелели.

— Не важно, кто, — произнёс он. Тон был ледяным, режущим, как хирургический инструмент. Он отсекал панику, истерику, саму возможность поиска виноватых. Этот холод был абсолютным — он выморозил сам воздух в приёмной. — Важно, как быстро мы это исправим. Валерий, возвращайтесь к себе. Готовьте сопроводительное письмо с извинениями и корректной формулировкой. Я хочу видеть черновик через десять минут.

Финансист, явно ошарашенный отсутствием ожидаемой публичной порки, открыл и закрыл рот, как выброшенная на берег рыба. Потом торопливо кивнул и буквально испарился в пространстве, видимо, разнося сплетни по коллективу. Мерзкий тип.

Наступила мучительная, звенящая секунда тишины. Время замерло. Глеб стоял ко мне спиной, и в этом неподвижном силуэте было больше угрозы, чем в любом крике. Я слышала гул серверной за стеной, тиканье дорогих часов и оглушительный, барабанный бой собственного сердца. Я видела, как идеальная ткань пиджака из тончайшей шерсти натянулась на его лопатках. Он даже не дышал, или дышал так ровно, что это было незаметно. Почему он не кричит? Эта тишина была неестественной. Она была вакуумом, в который он меня поместил, чтобы посмотреть, как я лопну от внутреннего давления. Это какая-то новая, изощрённая пытка? Он ждёт, когда я сломаюсь сама, разрыдаюсь, начну молить о прощении, чтобы он мог с холодным презрением отвергнуть мои мольбы?

А затем он медленно, позвонок за позвонком, начал поворачиваться. Движение было плавным, выверенным, как у хищника, который знает, что жертва уже в ловушке и спешить некуда. Я слышала тишайший скрип его ботинка по паркету. Его лицо, появившееся из-за плеча, было абсолютно спокойным. Нет, не спокойным. Пустым. Словно с него стерли все эмоции, оставив лишь гладкую, отполированную поверхность. Смертельно пустую. Он посмотрел на меня, и этот взгляд был физическим давлением, заставившим меня сжаться еще сильнее. Я не посмела поднять глаз, уставившись на свои побелевшие пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла с такой силой, что, казалось, они сейчас проломят пластик.

— Верескова. Ко мне.

Голос был ровный, безжизненный, лишенный всякой эмоции. Тихий, но он пронзил звенящую тишину, как стальной стержень. Это было страшнее любого крика. Это не был приказ начальника. Это был зов судьи, ведущего на плаху.