Когда микрофон оказался в её дрожащих руках, она побледнела так, что её лицо почти слилось с белой скатертью. Она явно выпила бокал шампанского для храбрости, и теперь алкоголь, смешавшись с её обычным паническим волнением, создал взрывоопасный коктейль искренности.

— Я… я хочу поблагодарить этот год, — начала она, и её голос, усиленный динамиками, дрожал, как натянутая струна. — Он был сложным, но он многому меня научил. Он научил, что иногда нужно просто… довериться. Перестать пытаться всё контролировать и просто принять… принять выбор Повелителя. И следовать ему.

Наступила секундная тишина, а затем раздались вежливые, жидкие аплодисменты. Кто-то понимающе улыбнулся, кто-то счёл фразу просто странной, причудливой и списал всё на волнение и алкоголь. Обычная офисная жизнь, где странности сглаживаются и забываются через пять минут.

Но для Глеба эти слова не были странными.

Они были невозможными.

Каждое слово было нацелено точно в него. Они ударили, как разряд дефибриллятора, заставив мир сузиться до одной точки, до её губ, произносящих эту кодовую, интимную, его фразу. «Выбор Повелителя». Эту формулировку, эту специфическую, высокопарную конструкцию, рождённую в его собственном сознании, он использовал всего один раз. В одном месте. В закрытом, зашифрованном чате. Он написал её своему Мотыльку всего несколько недель назад. Это был их язык. Их секрет.

Кровь отхлынула от его лица. Гудение сотен голосов, звон бокалов, музыка — всё это исчезло, словно кто-то выключил звук. Осталась только оглушающая, пульсирующая тишина в голове и её лицо в центре его вселенной.

Не может быть.

Эта мысль была защитной реакцией, последней попыткой ума удержать привычный порядок вещей. Но было поздно. Его проклятый аналитический мозг, натренированный годами находить связи и видеть паттерны, уже начал работать, сопоставляя факты с бешеной, неумолимой скоростью. Он был как компьютер, запустивший программу сопоставления по сотням параметров, и на каждом пункте загорался зелёный сигнал подтверждения.

Возраст. Мотылёк писала, что только окончила университет. Вересковой двадцать три. Совпадает.

Манера письма. Её неуверенные, почти подобострастные, полные извинений формулировки в чате… и её вечное «простите, извините», её сжатые плечи в реальной жизни. Эта уничижительная манера была её сутью. Совпадает.

Сроки. Мотылёк зарегистрировалась на форуме в конце лета. Верескова пришла к нему на работу в начале сентября. Он помнил, как просматривал её анкету. Он помнил, как в ту же неделю начал свой «проект». Совпадает с пугающей точностью.

«Трепет к другому». Её недавняя исповедь. Рассказ о «ледяном начальнике», который неожиданно проявил человечность… Чёртов рассказ о собаке. Его рассказ. Она пересказывала ему же его собственный поступок, ища у него, Обсидиана, совета, как ей быть с ним, Глебом. Ирония была настолько жестокой, что граничила с безумием.

Игрушка. Её странное поведение в тот день. Её лихорадочный румянец, дрожащие руки, внезапный вздох в его кабинете, когда их пальцы соприкоснулись. Он списал это на болезнь, на её обычную нервозность. А это была она. Это была его воля, которой подчинялось её тело, пока она стояла в двух метрах от него.

Всё. Сложилось. Мозаика собралась в единую, чудовищную и прекрасную картину.

Две женщины, существовавшие в его сознании отдельно, как два разных полюса, начали сходиться, накладываться друг на друга, сливаться в одну. Его тайная, покорная страсть, его Мотылёк — умная, глубокая, податливая… и его реальная, неуклюжая, вызывающая смутную, необъяснимую нежность ассистентка… были одним и тем же человеком.

И в этот момент все его разрозненные чувства, которые он так тщательно разделял, столкнулись и взорвались. Тёмное желание, которое он испытывал к Мотыльку, и холодное покровительство, которое он проявлял к Вересковой. Ярость собственника, которой он наказывал одну, и внезапный защитный импульс, с которым он прикрывал другую на планёрке. Всё это было направлено на одну и ту же девушку. Он хотел сломать её и защитить одновременно. Хотел владеть её телом и почему-то оберегать её ранимую душу. Этот внутренний конфликт, который он не мог объяснить, вдруг обрёл свою причину. Причина стояла в десяти метрах от него и испуганно смотрела в пол, не подозревая, что только что разрушила его мир. И создала новый.

Он поднял на неё глаза. Теперь он смотрел не на свою ассистентку. Он видел всё. Он видел, как она краснеет, избегает чужих взглядов. Но за этой робостью, в глубине её глаз, он теперь отчётливо различал тот самый голод, который так хорошо знал по их ночным перепискам. Жажду подчиняться, жажду быть выбранной. Жажду Хозяина.

Это была она. Без тени сомнения.

Глеб развернулся и, ни с кем не попрощавшись, вышел из ресторана на минус первом этаже их бизнес-центра. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, но не смог остудить пожар в его голове. Он вышел на улицу подышать, захотел уехать... но не поехал домой. Глеб вернулся в пустой, тёмный офис.

Он зашёл в свой кабинет, как в убежище. Запер дверь, отсекая гул пустого офиса. Не включая свет, мужчина рухнул в кресло, и темнота, обычно приносящая покой, сегодня сдавила виски. Тишина звенела её голосом: «…принять выбор Повелителя…»

Шок. Это было первое. Холодный, парализующий шок, словно он шагнул в ледяную воду. А за ним пришло оглушительное, всепоглощающее осознание, которое обрушилось на него, как лавина, сметая всё на своём пути.

Его тайная игра. Его безупречный эксперимент. Его единственный собеседник, идеальная, податливая ученица, умная и страстная женщина, которую он лепил по своему выдуманному образу и подобию в стерильном пространстве сети… это Таисия Верескова.

Не просто образ. Не просто аватар. А его ассистентка. Девушка с дрожащими руками и испуганными глазами. Девушка, на которую он смотрел каждый день и видел лишь неуклюжесть и робость.

Как?

Этот вопрос бился в его черепе, как обезумевшая птица. Как он мог не видеть? Он, человек, который строил свой успех на анализе, на умении видеть детали, на чтении людей, — он был слеп. Абсолютно, унизительно слеп. Все знаки были перед ним. Её испуганный взгляд, когда он говорил о собаке. Её странное поведение в тот день, когда он приказал Мотыльку прийти с игрушкой. Этот жар в её глазах, который он списывал на лихорадку, её неловкие движения, её внезапная бледность. Всё это было не неуверенностью. Это была её реакция на него. На Обсидиана.

Он прокручивал в голове их ночные разговоры. Её исповеди, её страхи, её тайные желания. И теперь на место безликого аватара вставало её лицо. Это её он заставлял подчиняться. Это её тело отзывалось на его приказы. Это её душу он вскрывал, как сейф, наслаждаясь своей властью.

И это она писала ему о «трепете» к другому мужчине. К нему же. К Глебу Кремнёву.

Его охватила волна дикой, иррациональной страсти, смешанной с яростью. Вся та тёмная энергия, которую он направлял на безликий образ Мотылька, теперь обрела конкретный, физический объект. Таисия Верескова. Девушка в синем платье с растрёпанными волосами, стоящая в нескольких метрах от него на корпоративе. Он вспомнил, как она на него смотрела. И понял, что тот интерес, то смутное беспокойство, которое он к ней испытывал, было не просто снисхождением начальника. Это был отклик. Его инстинкт хищника безошибочно чувствовал свою жертву, даже когда разум был слеп.

Первым, животным импульсом было — действовать. Схватить телефон, написать ей. «Я знаю, кто ты». Раскрыть все карты, насладиться её ужасом, её шоком, увидеть это на её лице завтра утром. Сломать её окончательно.

Но он остановил себя. Потому что за яростью и желанием пришёл страх.

Впервые за долгие, долгие годы он почувствовал липкий, парализующий страх. Страх её реакции. Что она сделает, узнав, что её безжалостный Хозяин, её бог из темноты, и её ледяной, отстранённый начальник — один и тот же человек? Она сбежит. Она исчезнет. Она уволится. Она закроет чат, и он потеряет её. Потеряет обеих. И Мотылька, и Таисию. А мысль об этой двойной потере оказалась невыносимой.