Сон был тёплым и тягучим, как растопленная карамель. В нём не было лиц, только ощущения. Тяжесть властной ладони на затылке, заставляющая склонить голову. Бархатный рокот голоса у самого уха, отдающий приказы, от которых по телу бежали не мурашки страха, а волны сладкого предвкушения. Он не дразнил, он управлял: доводил меня до изнеможения, до дрожи, до тихой мольбы позволить мне коснуться хотя бы крупицы блаженства. Но когда я была на пике, он отступал, доставал влажные пальцы из моего лона и шлёпал по заднице, добавляя по шлепку за каждый раз, когда я забывала считать. А делала я это с завидной регулярностью.

Затем он нежно гладил мою горящую кожу, посильнее сжимал волосы на затылке, прижимая к матрасу, и снова входил в меня пальцами. Он знал каждый мой вздох, полустон, каждое движение, которое будто кричало: «Сейчас… я сейчас…». И каждый раз останавливался именно тогда, когда я была на грани безумия.

— Что-то ты притихла, Мотылёк.

Я слышала этот позывной и знала — это я. Здесь, в этой тёмной, обволакивающей неге, я была настоящей. Не Тасей Вересковой, «хорошей девочкой» и папиной гордостью, приехавшей покорять Москву. А просто Мотыльком, летящим на его обсидиановое пламя. И я была готова сгореть. Его пальцы скользнули по моей шее, и я подалась навстречу, подчиняясь безмолвному велению, чувствуя, как внутри разгорается пьянящее чувство правильности. Это была моя свобода — в абсолютной, добровольной несвободе.

— Это полный бред!

Сон разбился вдребезги. Тёплая карамель мгновенно застыла, превратившись в острые осколки льда.

Голос. Резкий, холодный, как скальпель хирурга. Он резанул по натянутым нервам, заставив меня вздрогнуть. Я резко открыла глаза, выныривая из воспоминаний об утреннем сне. Сне, который в семь ноль-ноль прервал противный будильник — прямо в момент долгожданного властного шёпота: «Кончай, девочка».

Никакой спальни. Никакого бархатного рокота. Я стояла, прижавшись к стене конференц-зала «Кремнёв Групп», и держала в руках поднос с почти остывшим кофе. Шло утреннее совещание. Ледяной тиран, как его прозвали за спиной сотрудники, Глеб Андреевич Кремнёв, только что распял очередного руководителя отдела.

— Если ваш прогноз эффективности снова будет основан на «интуитивном ощущении рынка», — ледяным тоном чеканил Кремнёв, глядя на мужчину вдвое старше себя, — то следующее ваше «интуитивное ощущение» будет подсказывать вам дорогу на биржу труда. Это ясно?

Мужчина что-то промычал в ответ, побледнев. Крик Кремнёва был страшен. Но его спокойствие было в тысячу раз хуже. Когда он не кричал, а говорил вот так — тихо, с холодным, скучающим раздражением на идеальном лице, — хотелось провалиться сквозь землю.

Я замерла, молясь всем богам, чтобы стать частью бежевой стены. Моя задача была принести кофе и исчезнуть, но я замешкалась, заворожённая этой демонстрацией абсолютной, унижающей власти. Один голос заставлял меня раскрываться, как цветок под солнцем. Другой — сжиматься в колючий комок в надежде, что тебя не раздавят.

Его взгляд, холодный, как зимнее небо, скользнул по залу, не задерживаясь ни на ком, и на долю секунды зацепился за меня. Всего на мгновение, но мне показалось, что температура в комнате упала ещё на десять градусов. Моё сердце пропустило удар и с тяжёлым стуком рухнуло куда-то в район пяток. Он ничего не сказал, не изменился в лице, просто едва заметно, почти пренебрежительно, кивнул в сторону своего кабинета. Этого было достаточно. Вызов.

Путь по коридору до его двери превратился в дорогу на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове. Ноги стали ватными, а поднос с чашками в руках, казалось, весил тонну. Я мысленно перебирала все свои прегрешения за последний час, за день, за всю неделю. Кофе принесла. Документы для совещания разложила по стопкам. Улыбнулась, когда он проходил мимо? Может, улыбнулась недостаточно широко? Или, наоборот, слишком? С ним никогда не угадаешь. Любая мелочь могла стать причиной ледяной бури.

Вот она, дверь. Тёмное, почти чёрное дерево и блестящая стальная табличка: «Кремнёв Г.А.». Без должности. Зачем она ему? Все и так знали, кто здесь бог и дьявол в одном лице. Я замерла, пытаясь унять дрожь в руках и сделать глубокий, успокаивающий вдох. Воздух застрял в горле. Я постучала. Костяшки пальцев издали слишком громкий, панический звук в оглушающей тишине коридора.

— Войдите.

Голос прозвучал глухо, безразлично. Я толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь. Его кабинет был продолжением его самого: огромный, стерильный, в холодных чёрно-бело-стальных тонах. За его спиной — панорамное окно во всю стену, открывающее вид на суетливый город, который отсюда, с высоты птичьего полёта, казался игрушечным. Он буквально восседал над миром. Ни единой личной вещи, ни одной фотографии, ни даже случайного сувенира. Только идеальный, выверенный до миллиметра порядок, который давил сильнее любого беспорядка. Здесь пахло только деньгами и озоном от работающей техники.

Кремнёв сидел за своим гигантским столом из чёрного полированного гранита, не поднимая головы, и с преувеличенно медленным движением перелистывал какую-то папку. Я замерла в двух метрах от него, как провинившаяся школьница перед директором, чувствуя себя неуместной и лишней в этом храме холодной эффективности. Тишина звенела в ушах, нарушаемая лишь тихим шелестом бумаги в его руках и едва слышным гулом системного блока. Он не спешил. Он наслаждался этой тишиной, этой моей застывшей позой, моим страхом.

— Верескова, — сказал он наконец. Голос ровный, безэмоциональный, но от него по спине пробежал холодок. Он даже не посмотрел на меня. — Ваша функция — ассистировать. Это подразумевает внимание к деталям.

— Да, Глеб Андреевич, — мой собственный голос прозвучал жалко и тонко.

— Тогда объясните мне вот это.

Он небрежным, но точным движением пододвинул ко мне по гладкой поверхности стола два листа. Они проехали по граниту и остановились прямо передо мной. Чтобы их рассмотреть, мне пришлось сделать шаг вперёд и чуть наклониться, невольно принимая позу просительницы. Отчёты. Сводки за вчера и за сегодня. И я увидела. В спешке я перепутала порядок, положив вчерашний, уже неактуальный, поверх сегодняшнего. Пустяк. Ошибка на тридцать секунд. Глупая, досадная оплошность.

Кровь бросилась в лицо, щёки вспыхнули огнём стыда.

— Я… прошу прощения. Я сейчас же всё исправлю.

— Вы уже не исправите, — он отрезал, впервые поднимая на меня взгляд. Глаза серые, как штормовое море. Пустые и холодные. — Совещание прошло. Пятнадцать минут я, благодаря вашему вниманию к деталям, оперировал неактуальными данными.

Пока он чеканил слова, я смотрела на крошечную, почти невидимую царапину у края его гранитного стола. Единственное несовершенство в этом стерильном мире. И отчаянно цеплялась за неё мыслями, лишь бы не слышать его голоса.

Его тон оставался ровным, но в нём звенел металл, от которого хотелось съёжиться. Он не обвинял. Он констатировал факт моего провала, моей никчёмности. Внутри всё сжалось от обиды. Хотелось крикнуть, что это всего лишь бумажки, что его многомиллионная корпорация не рухнет из-за этого! Но я лишь вцепилась пальцами в швы своей юбки-карандаш, чувствуя, как подрагивают колени.

— Если вы не способны выполнить эту простейшую задачу, — произнёс он медленно, словно вбивая гвозди в крышку моего гроба, — возможно, вы занимаете не своё место.

Щёки пылали, будто мне влепили пощёчину. И совсем не ту, которая бы будоражила сознание. Внутри поднялась волна бессильной обиды и злости. Он не замечал меня. Для него я была не человеком, а функцией. Сломанным принтером. Перегоревшей лампочкой. Заменить и забыть.

Я молчала, вцепившись пальцами в край своей юбки. Я не могла ему ответить. Не могла рискнуть этой работой, которая оплачивала мою крошечную съёмную квартиру и давала иллюзию независимой жизни в этом огромном, безразличном городе.