И второе. Понимание. Теперь каждое слово, написанное им в сети, будет иметь двойной, чудовищный вес. Каждая команда Обсидиана будет эхом отзываться в поведении Глеба. Каждый холодный взгляд Глеба будет читаться как скрытое послание Обсидиана. Игра закончилась. Или, наоборот, только началась, но уже на совершенно ином, немыслимом, дьявольски интересном уровне. Он должен был молчать. Он должен был посмотреть, как она поведёт себя дальше, теперь, когда он знает всё. Владеть знанием, которого нет у неё, — это высшая форма контроля.

Он встал и подошёл к стеклянной стене, отделяющей его кабинет от приёмной. Там, в темноте, стоял её пустой стол. Место, где она сидит каждый день. Эта стена, раньше бывшая просто элементом дизайна, теперь казалась ему тонкой мембраной, разделяющей два его мира, которые схлопнулись в один.

Его Мотылёк сидит за этой стеной. Каждый день. И тот «другой мужчина», к которому она начала испытывать трепет, тот огонь, к которому она летит, боясь обжечься… это он.

Он дважды один и тот же огонь. И теперь он знал, что она сгорит. Вопрос лишь в том, не сгорит ли он вместе с ней.

Весь день этот маленький свёрток прожигал дыру в моём столе ровно до корпоратива. Я подходила к нему снова и снова, трогала пальцами плотную бумагу, под которой скрывался тёмный блокнот с мягкой кожаной обложкой. Подарок для начальника. Дарить Глебу что-то личное казалось почти кощунством, нарушением невидимой границы. Но и просто бросить дежурное «с наступающим» и исчезнуть — тоже было невозможно. Во мне жило странное, упрямое, почти детское желание поблагодарить его. По-настоящему.

Когда я обнаружила его отсутствие на корпоративе, вывод пришёл мгновенно: он в своём кабинете. И я наконец решилась. Сердце из барабана превратилось в пойманную птицу, бьющуюся о рёбра. Ладони стали влажными. Блокнот в руках вдруг налился свинцом, стал тяжёлым, как всё моё малодушие за прошедшие месяцы.

Мой стук в его дверь прозвучал неуверенно, но он, кажется, услышал.

— Да.

Его голос был привычно ровным якорем в океане моей паники.

Я вошла. Он сидел за столом, и свет от планшета выхватывал из полумрака его лицо и руки. На нём был тёмный кашемировый свитер вместо привычного пиджака. Эта простая деталь — мягкая ткань вместо жёсткой брони костюма — делала его менее официальным, менее бронебойным. И от этого — ещё более опасным для моих нервов.

— Глеб Андреевич… — голос предательски дрогнул. Я заставила себя прочистить горло, сглотнуть комок страха. — Я хотела… поздравить вас с Новым годом.

Тишину кабинета нарушала только музыка, играющая несколькими этажами ниже. Он отложил планшет, и комната погрузилась в мягкий полумрак, нарушаемый лишь светом из окна. Его взгляд, спокойный и внимательный, нашёл меня. Он не был холодным, и именно это пугало до дрожи. В его равнодушии было проще прятаться.

— Слушаю, Верескова.

Я сделала несколько шагов вперёд, словно по тонкому льду, и поставила аккуратный прямоугольник на самый край его стола. Подальше от себя, поближе к нему.

— Это… маленький подарок. Ничего особенного, — слова цеплялись друг за друга, но я заставила себя продолжать, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не сорваться в привычное «извините за беспокойство». В голове, как мантра, крутился голос Обсидиана: «Не обесценивай себя заранее». — Просто… спасибо за этот год. Я многому научилась. И… я благодарна вам за шанс.

Он скользнул взглядом по упаковке, но почти сразу вернул его ко мне, словно изучая не подарок, а меня саму.

— Не обязательно было тратиться, — сказал он, и в его голосе не было раздражения, которого я так боялась. Лишь сухая, почти бесцветная констатация. — Но я ценю жест.

Моё сердце споткнулось об это «ценю жест». Три слова, а по ощущениям — будто он коснулся моей руки.

— С Новым годом, Глеб Андреевич. Желаю вам… — я запнулась. Все заученные банальности про «успехи и процветание» рассыпались в пыль. Они были не про него. — Желаю вам… немного отдыха. И… чтобы рядом были люди, на которых можно опереться.

Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить — слишком личные, слишком тёплые, слишком неосторожные. Я вспыхнула, как спичка, чувствуя, как жар заливает шею и щёки.

Он чуть приподнял бровь. Не от негодования, скорее от тихого удивления. На долю секунды в глубине его глаз мелькнуло что-то живое, что-то, чего я никогда раньше не видела и не успела прочитать.

— И вас с праздником, Верескова, — ровно ответил он, и маска снова была на месте. — Надеюсь, вы используете выходные с пользой.

Я лишь кивнула, чувствуя, как от пережитого волнения дрожат колени, и поспешила выйти.

Прислонившись к холодной стене в пустом коридоре, я глубоко вдохнула. Внутри всё вибрировало — отголоски стыда, пьянящая радость и тихая, но прочная гордость. Я не сбежала. Не пробормотала бессмыслицу. Я сказала то, что хотела. По-настоящему. И он услышал.

___

Новый год у моих родителей всегда был одинаковым: громким, людным и пахнущим салатом оливье и хвоей. Мама с папой обожали собирать полный дом гостей — соседей, друзей, дальних родственников. Звучали тосты, смех, по телевизору шёл неизменный «Голубой огонёк». Я улыбалась, кивала, поддерживала разговоры, но чувствовала себя наблюдателем за чужим праздником.

После полуночи, когда первые салюты отгремели, а гости начали потихоньку расходиться, я ушла в свою старую комнату. Прилегла на диван, укрывшись пледом. За окном завывал ветер, на стене мигала разноцветными огнями гирлянда, создавая на потолке причудливые тени. Впервые за долгое время я чувствовала не загнанность, а тихую, глубокую усталость. И одиночество.

Но это было другое одиночество. Не тоскливое, как раньше, а спокойное, дающее пространство для мыслей. Я думала о прошедшем годе. О том, как изменилась. И о том, кто меня изменил.

Пальцы сами потянулись к телефону. Мне хотелось поделиться этим ощущением — именно с ним. С тем, кто знал обо мне больше, чем все эти люди за стеной.

Я написала, стирая и набирая заново, боясь показаться навязчивой. Это было первое сообщение, которое я отправляла ему без задания, по собственной инициативе.

Мотылёк: Хозяин, с Новым годом…

Этот год был… другим. Я хотела просто сказать спасибо. За то, что я уже не та, что весной. Я меньше боюсь. Чуть больше верю себе. И это всё — вы.

Сердце замерло, когда я нажала «отправить». Я смотрела на маленькую галочку рядом с сообщением, не решаясь даже дышать.

Новый год Глеб встречал, как всегда, «правильно». Формальный ужин у деловых партнёров отца, пара дежурных тостов за «процветание» и «новые горизонты», рукопожатия, фальшивые улыбки. Он выполнил свою социальную функцию и уехал задолго до полуночи, вернувшись в свою пустую, стерильную квартиру с панорамным видом на засыпающий город.

Телевизор работал без звука, на столе стоял бокал с недопитым шампанским — пузырьки в нём давно умерли. Пустота. Вот главное слово, описывающее все эти искусственные праздники. Он ненавидел их так же сильно, как корпоративы.

В этой звенящей тишине экран его личного телефона, лежащего на столе, мягко загорелся. Сообщение от Мотылька.

Он читал её слова: «меньше боюсь», «чуть больше верю себе» — и перед глазами вставало не безликое онлайн-создание, а лицо Таисии Вересковой. Её испуганные глаза на планёрке, её упрямый подбородок, когда она принесла ему подарок, её неловкое, но искреннее «желаю вам отдыха».

Его охватили смешанные, почти противоречивые чувства. Гордость за результат своего «проекта». Необъяснимая, почти отцовская нежность к этой девушке, которая так отчаянно пыталась вырасти. И острый, как игла, укол вины. Он знал всё. Она — ничего. И эта асимметрия делала его власть над ней почти божественной и абсолютно нечестной.

Он взял телефон. Пальцы зависли над клавиатурой. Он ответил, чуть смягчив привычную резкость, но сохраняя рамку их отношений.