Но потом он заговорил. И его голос был тише и глуше обычного, словно он доставал слова откуда-то из самой глубины памяти, стряхивая с них многолетнюю пыль.

— У меня в детстве был пёс. Рекс. Немецкая овчарка.

Я замерла, боясь дышать, чтобы не спугнуть это внезапное, хрупкое откровение. Это было так неожиданно, так не похоже на него, что казалось, я ослышалась. Я не смотрела на него, но чувствовала, как его взгляд расфокусировался, устремившись сквозь лобовое стекло, сквозь метель, в его собственное, далёкое прошлое.

— Он был… правильный. Умный. — Он чуть помедлил, подбирая слова, и это было для него так же непривычно, как для меня — слышать их. — Я научил его всем командам. «Сидеть», «лежать», «голос». Он ждал меня из школы у двери, и я знал, что за ней есть кто-то, кто рад мне просто так, без всяких условий. Он клал свою тяжёлую голову мне на колени, когда я делал уроки, и его дыхание было самым успокаивающим звуком на свете.

В его голосе не было ни капли сентиментальности, он просто перечислял факты, как делал это на совещаниях. Но за этой сухой констатацией стояло нечто тёплое, настоящее, живое.

— А потом мы переезжали. И его пришлось оставить у деда в деревне. Мне сказали, что ему там будет лучше. Больше свободы. — Он произнёс это казённой фразой, которой взрослые обычно оправдывают свои решения перед детьми. — Я приезжал на каникулы, но он уже стал… другим. Деревенским псом. Свободным, чумазым, со спутанной шерстью. Он узнавал меня, но уже не так, как раньше. В его глазах была степь, а не моя комната. Он уже не был совсем моим. А через год его не стало. Отравили, кажется. Или что-то ещё.

Он замолчал так же резко, как и начал. Один короткий, безжалостный абзац из прошлого. Конец истории. Для него это, наверное, был просто случайный, ничем не примечательный бытовой факт, вытащенный из памяти случайной ассоциацией. Но для меня это прозвучало как самая интимная исповедь. Первая утрата. Первое предательство взрослого мира, который отнял у него что-то важное, что-то, что он любил безусловно. И я вдруг увидела его. Не всесильного Кремнёва. А одинокого, растерянного мальчика, потерявшего своего единственного настоящего друга и, возможно, часть своей способности доверять этому миру.

Глеб, рассказав это, сам будто удивился своим словам. Он замолчал, и тишина в машине стала плотной, звенящей. Я видела, как напряглись его пальцы, сжимающие руль. Он вдруг осознал, что только что нарушил свой собственный, главный протокол. Он поделился чем-то личным, настоящим — впервые за много, много лет. Он открыл крошечную щель в своей броне, и это его явно встревожило. Уязвимость была для него синонимом слабости.

Он кашлянул. Сухой, резкий звук, которым он словно прочищал горло не только от мокроты, но и от неуместной откровенности. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску, а голос обрёл привычную, отточенную годами жёсткость.

— Завтра утром мне нужен будет сводный отчёт по встрече с «Горизонтом». Подготовьте все материалы.

Он снова стал начальником. Боссом. Разговор был окончен. Этот резкий переход был как ушат ледяной воды. Он будто говорил: «Забудь. Того разговора не было. Я — твой начальник, ты — мой ассистент. Всё». Но было поздно. Я уже услышала. Я уже знала.

Когда его машина плавно остановилась у моего дома, я долго не могла заставить себя выйти. Дворники замерли, двигатель тихо гудел, а за окном выла метель. Этот тёплый, пахнущий кожей салон казался последним оплотом безопасности, маленьким убежищем, которое не хотелось покидать.

— Спасибо, — наконец прошептала я, глядя на его чёткий профиль, освещённый холодным светом приборной панели.

На этот раз в моём «спасибо» было всё: и благодарность за поездку в такой вечер, и за неожиданное тепло в машине, и, главное, за этот короткий, бесценный рассказ о мальчике и его собаке. Это была благодарность человеку, а не начальнику. Благодарность за крошечный кусочек души, который он, возможно, случайно, уронил, а я подобрала.

Он лишь коротко кивнул, не поворачивая головы.

Я толкнула тяжёлую дверь и выскользнула в снежную круговерть. Холодный ветер тут же вцепился в меня, пытаясь пробраться под пальто, но я его почти не чувствовала. Внутри меня, в той самой пустоте, где обычно жил липкий, холодный страх перед ним, теперь робко зажглась крошечная, но упрямая искорка. Она не грела, но она светила.

И пока я шла к подъезду, проваливаясь в мокрый снег, я с ужасом и каким-то запретным восторгом поняла, что это было.

Это была первая, неоспоримая искорка настоящей, совершенно безнадёжной влюблённости.

На следующий день мир изменился. Точнее, изменилась я, а мир остался прежним, но я смотрела на него через новый фильтр. Я наблюдала за Глебом, и видела всё того же холодного, требовательного босса в безупречном костюме. Он всё так же сухо отдавал распоряжения, его взгляд всё так же мог заморозить, а замечания — порезать без ножа.

Но теперь за его плечом я видела призрачную фигуру — одинокого мальчика, потерявшего своего единственного друга. И эта картинка меняла всё.

Когда он днём сделал мне резкое замечание по поводу не вовремя заказанных билетов, я, по привычке сжавшись, вдруг почувствовала не только укол обиды. Я увидела, как он возводит стену, как надевает привычную броню. Его резкость теперь казалась мне не чистой злобой, а защитной реакцией. Он защищался от мира. И, возможно, от меня — случайного свидетеля его минутного человеческого тепла. Это знание не оправдывало его, но делало его раны менее болезненными для меня.

Несколько дней Обсидиан молчал. Это молчание было тяжёлым, оно заставляло меня снова и снова проверять ноутбук. Я ждала его. И когда на третий вечер в чате наконец вспыхнуло его имя, я выдохнула с облегчением.

Обсидиан: Ты получила подарок. Пора научиться им пользоваться.

Мои щёки вспыхнули. Он кратко, почти как техническую инструкцию, объяснил мне, как активировать игрушку и синхронизировать её с приложением, ссылку на которое он прислал. Всё было анонимно, без личных данных. Пульсирующая точка на моём экране и кнопка управления — на его.

Обсидиан: Готова, Мотылёк?

Я дрожащими пальцами набрала «Да». И в следующую секунду моё тело пронзила слабая, но настойчивая вибрация. Я ахнула. Это было так странно, так… чужеродно и одновременно интимно. Он был там, за десятки километров, но его воля, его прикосновение было здесь, внутри меня. Он играл со мной, меняя ритм и интенсивность, доводя до грани и отпуская, изучая реакции моего тела так же дотошно, как изучал реакции моей души.

Когда всё закончилось, я лежала без сил, чувствуя себя опустошённой и одновременно наполненной чем-то новым. Моё тело принадлежало ему, но мысли… мысли улетали к другому.

Обсидиан: Как ты?

Мотылёк: Я… хорошо. Устала. Хозяин, можно задать вопрос?

Обсидиан: Задавай.

И я, сама не зная почему, начала рассказывать ему. Не о Глебе. О себе. Я не называла имён и не описывала событий. Я пыталась облечь в слова то странное, новое чувство, что поселилось во мне.

Мотылёк: Мне кажется, я начинаю чувствовать что-то… к другому человеку. Не так, как к вам. Совсем не так. Это не восхищение силой. Это… другое. Это жалость. Трепет. Волнение. Когда я рядом с ним, мне хочется его защитить, хотя он кажется сильным. Я увидела в нём что-то, чего другие не видят. И это меня пугает. Это неправильно?

По ту сторону экрана, в стерильной тишине своего пентхауса, Глеб читал эти строки, и его пальцы замерли над клавиатурой. Другой. Она пишет о другом мужчине.

Вначале он ничего не почувствовал, лишь холодный аналитический интерес. Кто это? Какой-то сокурсник? Сосед? Коллега? Он даже не подумал о себе. Он был её начальником, тираном, функцией. Он не мог быть объектом таких чувств.

Но потом, перечитав её слова — «жалость», «трепет», «увидела в нём что-то, чего другие не видят», — он ощутил, как внутри что-то ледяное и тяжёлое сдвинулось с места. Это было не просто сообщение. Это было признание в рождении нового чувства. Чувства к кому-то ещё.