И тут же пришло следующее сообщение. Добивающий удар.

«Я так долго боялась этих чувств, но ты научил меня не бояться. И сегодня я собираюсь ему в этом признаться. Лично».

Ловушка захлопнулась.

Он прокрутил в голове варианты. Ответ, молчание, отрицание. Всё бессмысленно. Она загнала его в угол с дьявольской точностью. Любое его действие или бездействие в этом чате было бы косвенным признанием. А впереди его ждала реальность. Разговор, которого он боялся больше смерти. Прямой, эмоциональный, неконтролируемый контакт, от которого он бежал несколько лет своей жизни.

Она использовала его же оружие против него. Его же уроки. Она научилась не бояться. Она научилась анализировать. Она научилась бить по самым уязвимым точкам.

Его создание. Его идеальный проект. Его Мотылёк обернулся против него. И оказался умнее, смелее и безжалостнее, чем он мог себе представить.

Он сидел неподвижно, глядя на экран. Сообщение висело там, как смертный приговор. Ярости не было. Обиды не было. Была только оглушающая пустота и холодный, липкий страх.

Он проиграл. В своей собственной игре.

Медленно, как во сне, он протянул руку и закрыл крышку ноутбука. Щелчок пластика прозвучал в идеальной тишине его квартиры как выстрел.

Он остался один. В своей разрушенной крепости. В ожидании неизбежного.

Сон не пришёл. Я провела ночь в странном, лихорадочном оцепенении, сидя в кресле и глядя, как ночное небо за окном медленно светлеет. Я не чувствовала ни усталости, ни страха. Только холодную, пульсирующую решимость. Я сделала свой ход. Теперь была его очередь.

Утром я оделась с особой тщательностью. Не строгое платье «функции», но и не то, в котором я ходила к нему на «свидания». Я выбрала элегантный брючный костюм кофейного цвета. Сила, но мягкая. Профессионализм, но женственный. Волосы я оставила распущенными. Я больше не пряталась. Ни за тугим пучком, ни за маской покорности.

Когда я вошла в приёмную, его ещё не было. Я села на своё место, включила компьютер, приготовила утренний кофе. Всё как обычно. Но воздух был другим. Он звенел от напряжения, как натянутая до предела струна.

Он вошёл ровно в девять. Я встала.

— Доброе утро, Глеб Андреевич.

Он прошёл мимо, не взглянув на меня. Словно я была предметом мебели. Он не ответил. Не кивнул. Просто молча скрылся за дверью своего кабинета. Стеклянная стена, которая раньше казалась мне символом его контроля, теперь стала ледяным барьером.

Я села. Моё сердце на миг замерло, а потом забилось ровно и спокойно.

Стена.

Это была его реакция. Полный, абсолютный игнор. Он выбрал самый предсказуемый и самый трусливый способ защиты — сделать вид, что меня не существует. Что моего сообщения не было. Что меня нет.

И началась тишина.

Она была не такой, как раньше. Не той напряжённой тишиной, когда мы оба знали, что вечером встретимся. Это была мёртвая, вакуумная тишина. Он не вызывал меня. Не писал во внутреннем чате. Не отдавал приказы. Если ему что-то было нужно, он отправлял задания другим сотрудникам через мою голову. Секретари из соседних отделов приносили мне бумаги на подпись, которые раньше он отдавал мне лично.

Я отвечала на звонки, разбирала почту, выполняла свою рутинную работу. Я была на своём месте, но я была призраком. Коллеги косились на меня с недоумением, чувствуя это ледяное поле, эпицентром которого был его кабинет.

Я смотрела на него через стекло. Он сидел за своим столом, идеально прямой, как статуя. Он разговаривал по телефону, проводил онлайн-совещания, работал. Его лицо было лишено всякого выражения. Это была не маска холодного начальника. Это была маска мертвеца. В его глазах не было ничего: ни гнева, ни презрения, ни боли. Пустота.

Обсидиан тоже молчал. Я не заходила на форум, но я знала. Он ушёл в себя. Спрятался в самой глубокой и тёмной норе, наглухо заперев за собой все двери. Он был в ловушке, и его единственной реакцией стала полная парализация.

Эта стена тишины была выше и толще, чем всё, что он строил до этого. Она была создана не из раздражения или желания доминировать. Она была создана из чистого, панического страха. Он боялся меня так сильно, что даже не мог посмотреть в мою сторону.

День тянулся мучительно долго. К вечеру напряжение в офисе стало почти невыносимым. Люди спешили уйти, подальше от этой аномальной зоны. Я осталась. Я знала, что он тоже останется. Он не уйдёт, пока не уйду я, чтобы не пересекаться со мной в коридоре. Это была патовая ситуация. Шахматная партия, в которой оба короля замерли на своих клетках.

Но я больше не хотела играть в его игры.

Я посмотрела на часы. Семь вечера. Пора.

Я встала, взяла свою сумку, выключила компьютер. Я не стала смотреть в сторону его кабинета. Я просто пошла к выходу. Я знала, что он наблюдает.

Я прошла мимо его двери, дошла до лифтового холла, нажала кнопку. Двери лифта открылись. Я сделала шаг внутрь, обернулась и посмотрела прямо на его кабинет. Я знала, что он меня видит. Я позволила дверям закрыться.

Я не уехала. Я вышла на лестничную клетку и села на холодные ступени. Я дала ему время. Время поверить, что я ушла. Что он в безопасности. Что он может выдохнуть.

Я ждала. Десять минут. Пятнадцать.

А потом я услышала тихий щелчок замка его кабинета. Встала, отряхнула брюки и, не издав ни звука, пошла обратно.

Время заканчивать эту партию.

Она стояла и смотрела на него, и в её глазах не было ничего из того, чего он ожидал. Ни злости, ни торжества, ни жалости. Только спокойная, твёрдая уверенность. Она не собиралась нападать. Она просто ждала.

Глеб замер, пойманный в ловушку в пустом коридоре. Все его стены, вся его броня, которую он так тщательно выстраивал весь день, оказались бесполезны. Бежать было некуда.

— Ты думал, я просто уйду? — её голос был тихим, но он эхом разнёсся по гулкому пространству.

Он молчал. Слова застряли в горле. Любое слово было бы ошибкой.

Она сделала шаг к нему. Он инстинктивно отступил, упираясь спиной в холодную стену.

— Я не буду играть в твои игры, Глеб, — сказала она. — Не больше. Я не буду ходить вокруг да около, не буду ждать, пока ты снова спрячешься. Поэтому я скажу всё прямо.

Она подошла почти вплотную. Он мог видеть каждую ресничку, каждую едва заметную веснушку на её носу. Глеб мог чувствовать тепло, исходившее от неё. И это было невыносимо.

— Я знаю, — сказала она просто.

Два слова. Но они пробили его защиту и вонзились прямо в сердце.

— Я знаю, что ты — это Обсидиан.

Она смотрела ему прямо в глаза, не давая отвести взгляд. Он ждал обвинений, криков, истерики. Но она продолжала говорить тем же ровным, спокойным голосом, в котором не было ни капли ненависти.

— Я знаю про форум, про задания, про техники. Я знаю, что это была игра. Эксперимент. Я всё знаю.

Она помолчала, давая ему осознать её слова. Он стоял, прижатый к стене, и чувствовал себя так, словно с него заживо сдирают кожу.

— И это ничего не меняет.

Он вскинул на неё взгляд, не веря своим ушам. Что?

— Ты слышишь меня, Глеб? — она шагнула ещё ближе, и её рука легла ему на грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Её ладонь была тёплой. — Это ничего не меняет. Потому что я полюбила не идеального Наставника и не жестокого начальника. Я полюбила того, кто прячется за обеими этими масками. Того, кто заставлял меня есть, когда я забывала об обеде. Того, кто злился, когда я ходила без шапки. Того, кто однажды в лифте испугался не меньше, чем я. Я люблю тебя. Не директора Кемнёв Групп и не Обсидиана. Тебя.

Её слова были чистой, дистиллированной уязвимостью. Она не просто сорвала с него маску. Она сняла свою собственную и положила ему в руки своё бьющееся, живое сердце. Она предложила ему то, чего он боялся больше всего на свете. Безусловное принятие. Настоящую близость.