— Ковалёва. Аверинцев. Ко мне.

Его голос был тихим, бесцветным, но в нём звенела сталь. Мария и Владислав, мигом сбросив маски соперников, превратились в провинившихся сотрудников. Они, не глядя друг на друга, поплелись за ним в его аквариум.

Через пять минут пытки тишиной они вышли. Бледные, с поджатыми губами. Владислав молча, с какой-то новой, злой энергией рухнул в своё кресло и уставился в монитор. А Мария, схватив свою сумку, пулей вылетела из опенспейса.

Я нашла её через полчаса на офисной кухне. Она сидела, съёжившись, уставившись в чашку с давно остывшим чаем, её плечи мелко дрожали. Вся её броня, весь её холодный профессионализм исчезли, оставив только уязвимость. Я молча поставила перед ней стакан воды и положила рядом шоколадку.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. Голос был хриплым. — Он меня когда-нибудь доведёт. Или я его.

— Он не прав, — тихо сказала я. — Это было подло.

— Дело не в этом, Тася, — она горько усмехнулась. — То есть, и в этом тоже. Но… это наша игра. Интеллектуальная дуэль. Кто умнее, кто быстрее, кто эффективнее. Мы всегда так работали. Просто… он стал моим начальником. И теперь он меняет правила на ходу. Он провоцирует меня, чтобы я сорвалась, чтобы допустила ошибку… чтобы доказать, что он не зря занял это место. А я… я не могу не реагировать.

Она сделала судорожный глоток воды. Я видела, как ей больно и обидно. И как под этой злостью, под этим слоем профессионального соперничества скрывается что-то ещё. Что-то, что заставляет её реагировать на Влада так остро, так лично, так отчаянно. Это была не просто ненависть к начальнику-самодуру. Это была боль от того, что единственный человек, чьё профессиональное мнение она уважала, теперь использует свой ум, чтобы методично её уничтожать. Или, по крайней мере, ей так казалось.

Вечером город сдался. Сдался на милость снегопаду, который обрушился на Москву внезапно и яростно. Это был не романтичный, открыточный снег с пушистыми, танцующими в свете фонарей хлопьями. Это был настоящий буран — мокрый, тяжёлый, с порывистым ветром, который лепил белую липкую массу в лицо и мгновенно превращал тротуары в грязную, предательскую кашу.

Приложения такси в телефоне издевательски показывали фиолетовые коэффициенты, чудовищные цены и бесконечное время ожидания с иконкой одинокой машинки, замершей где-то в другом районе. Я стояла у панорамного окна в опустевшем офисе, как у экрана кинотеатра, где показывали фильм-катастрофу. Внизу, в ущельях улиц, замер багровый, пульсирующий змей транспортного коллапса. Я с тоской понимала, что до моей съёмной комнаты мне добираться в лучшем случае часа три, в давке метро, пропахшего мокрой шерстью и отчаянием.

Но взгляд невольно поднимался выше, от земли к небу. Сквозь мутную пелену, сквозь яростные порывы ветра, летела эта бесконечная белая крупа. И какой бы она ни была — злой, мокрой, неуютной — это всё-таки был первый снег. Настоящий. Тот, что приносит с собой запах озона, тишину и неотвратимое ощущение приближающегося Нового Года. В памяти вдруг всплыл забытый детский восторг, запах мандаринов и хвои, ожидание чуда, которое взрослый разум давно списал со счетов, но сердце всё ещё помнило. Я на миг позволила себе эту крошечную, неуместную здесь слабость.

— Верескова.

Голос вырос из полумрака за спиной, заставив меня вздрогнуть и вернуться из короткого путешествия в прошлое. Я обернулась. Глеб стоял в нескольких шагах, уже в расстегнутом темном пальто, с портфелем в руке.

— Я вас подброшу.

Это снова не было вопросом. Это была констатация факта, почти приказ, отданный его обычным ровным тоном. Но на этот раз он не отвернулся, не пошёл к лифтам, предполагая моё молчаливое согласие. Он стоял и ждал моего ответа, и в его непроницаемом взгляде читалось нечто новое, похожее на выжидательное терпение.

Я на мгновение заколебалась, чувствуя, как предательский жар заливает щёки. Ещё одна поездка. Ещё один час в этой герметичной капсуле, в этом замкнутом пространстве, наполненном невысказанным. Воздух в его машине был пропитан отголосками всех наших неловких молчаний, его панической атаки, его неожиданной заботы. Это была опасная территория, ступив на которую, я рисковала потерять ту хрупкую стену, что всё ещё выстраивала между нами.

Но за окном выл ветер, хлеща мокрым снегом по стеклу. Реальность была оглушительной.

— Спасибо, Глеб Андреевич, — мой голос прозвучал тихо, почти потерявшись в огромном пустом холле. Я кивнула, соглашаясь. Принимая не просто предложение подвезти, а этот новый, пугающий и странно влекущий виток наших отношений.

Первые десять минут мы ехали в почти абсолютном молчании. Оно было густым, плотным, нарушаемым лишь медитативным шуршанием дворников, счищавших мокрый снег, и приглушённым гулом пробки, в которой мы безнадёжно застряли. В салоне пахло кожей. Напряжение было почти осязаемым; оно висело между нами, как низкое грозовое облако, готовое вот-вот разразиться неловкостью. Я сидела идеально прямо, боясь лишний раз пошевелиться, и смотрела на мир сквозь пелену снегопада, чувствуя его присутствие каждой клеткой кожи.

И вдруг тишину разорвал его голос:

— Вы не из Москвы?

Вопрос был настолько неожиданным, настолько выбивающимся из наших рабочих отношений, что я физически вздрогнула, будто меня коснулись. Я повернула к нему голову. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к красным огням впереди идущей машины, но вся его поза выражала внимание.

— Нет. Я из небольшого города под Воронежем, — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

— Давно здесь? — он не отрывал взгляда от дороги, но я чувствовала, как он слушает. Это не был праздный вопрос из вежливости, чтобы заполнить паузу. Это был допрос, но не враждебный, а исследовательский. Он собирал факты. Анализировал новую переменную в своём уравнении.

— Чуть больше года. Сразу после института переехала.

— Снимаете квартиру?

— Да. Комнату, — почему-то добавила я, чувствуя внезапную, иррациональную потребность быть предельно честной. Словно любая полуправда будет им мгновенно распознана и поставлена мне в вину. Словно я давала отчёт не просто начальнику, а кому-то, кто имеет право знать.

Он медленно кивнул, словно занося эти скупые данные в невидимый файл у себя в голове. Город под Воронежем. Чуть больше года в Москве. Комната. В моих коротких, сдержанных, почти испуганных ответах он, должно быть, слышал всё: и провинциальное воспитание с вечным «что скажут люди», и въевшийся в кровь страх сказать что-то не то, и эту унизительную зажатость, от которой я так отчаянно пыталась сбежать. Он видел передо мной не просто ассистентку Верескову, а целый социальный срез — девочку, брошенную в мегаполис и пытавшуюся жить.

Мы медленно ползли мимо заснеженного парка, став частью бесконечной автомобильной пробки. Сквозь густую пелену снегопада, в которой смешивались свет и тьма, я увидела маленький, ярко освещённый островок жизни — собачью площадку. Там, вопреки непогоде, несколько отчаянных владельцев в непромокаемых куртках выгуливали своих питомцев. Большая золотистая собака, похожая на ретривера, с детским восторгом прыгала в свежий сугроб, зарывалась в него носом и взвизгивала от счастья, ловя снежинки широко раскрытой пастью. Её радость была такой чистой, такой безусловной и заразительной, что уголки моих губ сами собой поползли вверх в улыбке.

— Всегда хотела собаку, — тихо сказала я, скорее самой себе, чем ему. Слова вырвались сами, как тихий вздох, просто озвучив мимолётную, щемящую мысль. — Но мама всегда считала, что это грязь, шерсть и лишние хлопоты.

Он молчал. Тишина, которая повисла в ответ, была тяжёлой и неловкой. Прошла минута, и я уже успела тысячу раз пожалеть о своей неуместной реплике. Ну кому интересны мои детские мечты? Тем более ему, человеку, который, казалось, состоял из графиков, отчётов и холодной стали. Я съёжилась, снова чувствуя себя глупой провинциалкой, ляпнувшей что-то не то, раскрывшей свою наивность.