Я возвращалась в «Кремнёв Групп» не забитой мышкой, готовой спрятаться под плинтус от звука его шагов. Я возвращалась женщиной, начавшей осознавать свою ценность. Я была ресурсом. Его ценным ресурсом. Эта мысль, холодная и острая, как сталь, придавала осанке твёрдость и стирала с лица выражение вечной вины.

Тяжелая дубовая дверь в приёмную поддалась с привычным усилием. Сонная тишина. Густой, застоявшийся запах остывшего кофе, серверов и пыли, осевшей на мониторы за десять дней простоя. Я вдохнула этот воздух как свой. Включила компьютер, и его ровное гудение стало камертоном, настраивающим меня на рабочий лад. Я разложила документы, выстроив их в идеальные стопки — мой маленький ритуал, мой способ упорядочить хаос. Я готовилась к встрече с Глебом Кремнёвым. Страха не было. Было наточенное, почти болезненное любопытство.

Ровно в 8:58 — звук открывающейся общей входной двери. Я знала его по минутам. А затем — шаги. И всё внутри меня замерло. Не его обычная стремительная, почти военная походка человека, который идёт по прямой, не замечая препятствий. Эти шаги были медленнее. Весомее. Хищные, крадущиеся шаги леопарда, пробующего почву перед прыжком. Словно каждый шаг он взвешивал, вдавливая дорогой ботинок в паркет, пробуя его на прочность. Мои пальцы застыли над клавиатурой. Сердце из камертона превратилось в боевой барабан.

Он появился на пороге своего кабинета ровно в девять ноль-ноль, как сошедший со страниц GQ бог бизнеса — безупречный в тёмно-синем, почти чёрном костюме, который делал его плечи шире, а фигуру — точёной и опасной. Но что-то изменилось. Нет. Всё изменилось.

— С возвращением, Верескова.

Голос был тем же — низким, бархатным, обволакивающим. Но он не проследовал в кабинет, как делал всегда, бросив эту фразу через плечо. Он остановился в дверном проёме, превратив его в раму для своей тёмной фигуры. Заполнил собой всё пространство. И посмотрел на меня.

Не мельком. Не поверх головы. Не оценивающим взглядом начальника, проверяющего, на месте ли подчинённая. Он посмотрел прямо в глаза. И мир, сжавшись до точки, замер.

Это был не прежний холодный, уничижающий взгляд тирана, от которого хотелось съёжиться и исчезнуть. Это было нечто новое, пугающее своей абсолютной, всепроникающей интенсивностью. Взгляд исследователя, разглядывающего редчайший, только что найденный артефакт. Взгляд ювелира, определяющего подлинность камня по игре света в его гранях. Он медленно, почти оскорбительно медленно, сканировал моё лицо, словно я была не живым человеком, а объектом. Задержался на глазах, будто пытаясь прочесть в них то, что я сама о себе не знала. Опустился к губам, и я физически, кожей ощутила это прикосновение — фантомное, обжигающее, бесцеремонное. Он словно сопоставлял увиденное с каким-то внутренним эталоном, с другой картинкой, которая была только у него в голове. И в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то похожее на… триумф. Узнавание.

Дыхание застряло в горле. Вся моя новообретенная уверенность покрылась трещинами. Я инстинктивно выпрямила спину, но это был не жест силы, а реакция затравленного зверя. Я чувствовала, как под тонкой тканью шёлковой блузки кожа покрывается мурашками. По спине пробежал холодок, но это был не страх наказания. Это была первобытная тревога добычи, на которую смотрит хищник. Тревога от абсолютной, тотальной незащищённости. И следом за ней, волной стыда и жара — предательское, тягучее тепло внизу живота.

«Этот взгляд не похож на взгляд прежнего Глеба Андреевича, — пронеслось в голове, — тот был холодным, безразличным, цепким. Он смотрел сквозь меня. Этот — холодный, препарирующий, собственнический. Он смотрит на. Так почему оно предаёт меня, отзываясь на эту демонстрацию власти, на это неприкрытое присвоение?»

— Доброе утро, Глеб Андреевич, — сумела я выдавить, чувствуя, как пылают щёки. Голос прозвучал сипло и чужеродно, как будто принадлежал другой женщине.

Он молча, с едва заметной, рассчитанной задержкой, кивнул — не мне, а своим мыслям — и скрылся за дверью. Тихий, мягкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Я осталась одна в оглушительной тишине, хватая ртом воздух.

Весь день прошёл под знаком этой странной, удушающей перемены. Исчезли едкие комментарии, придирки к неправильно поставленной запятой, саркастичные замечания по поводу моего кофе. Но тишина, повисшая между нашими кабинетами, разделёнными стеной, была куда тяжелее его прежней язвительности. Это была тишина, наполненная наблюдением. Охотничья тишина.

Когда я заносила ему на подпись срочные счета, он не отчитал меня. Он взял бумаги из моих рук. Его пальцы на долю секунды накрыли мои. Не случайное касание, а намеренное. Его кожа была горячей, сухой. Он будто измерял мой пульс через кончики пальцев. От этого короткого контакта по руке пробежал электрический разряд, добравшийся до самого основания позвоночника. Я отдёрнула руку, как от огня. Он не посмотрел на документы. Он смотрел на мою руку, а потом снова поднял взгляд на меня. Долго, не мигая, пока я стояла перед его огромным столом из чёрного дерева, чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к пробковой доске. В оглушительной тишине кабинета я слышала только стук собственного сердца, похожего на обезумевшую птицу в клетке, и тихое, мерное тиканье антикварных часов на стене, отмеряющих секунды этой пытки. Он будто ждал чего-то. Моей реакции? Ошибки? Признания чего-то? Я не знала, и эта неизвестность сводила с ума. Я чувствовала себя актрисой на прослушивании, которой не дали сценарий.

Пару раз я физически ощущала его взгляд на своём затылке, когда сидела за столом. Это было похоже на физическое давление. Я резко поднимала глаза и встречалась с ним через стеклянную перегородку. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Там было пристальное, почти ненасытное любопытство учёного, наблюдающего за ходом решающего эксперимента. Он решал какую-то сложную задачу, и я, очевидно, была её главной переменной.

К середине дня напряжение стало невыносимым. Зудящим. Воздух в приёмной наэлектризовался до предела, казалось, вот-вот затрещит искрами. Резкий, властный звонок селектора заставил меня подпрыгнуть.

— Верескова, зайдите.

Я вошла в его кабинет, как на эшафот. Дверь за мной закрылась с мягким, герметичным щелчком, отрезая меня от мира. Сразу окутал его запах: дорогая кожа кресел, пыль от работающей техники и его холодный, терпкий парфюм с нотами можжевельника и перца. Запах власти. Запах вторжения.

Я стояла с блокнотом наготове, а он не спешил. Он медленно ходил по кабинету, заложив руки за спину. Мерный, тихий скрип его безупречных оксфордов по наборному паркету был единственным звуком. Он остановился у огромного панорамного окна. Его тёмный силуэт на фоне свинцового январского неба выглядел угрожающе монументально. Тишина затягивалась, становилась вязкой, липкой. Я слышала, как кровь стучит у меня в ушах, громко, оглушительно.

— На корпоративе вы произнесли интересный тост, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь. Голос был обманчиво-спокойным, почти ленивым, но я уловила в нём новую, едва заметную металлическую нотку триумфа. — Что-то про «выбор Повелителя». Необычная философия для ассистента.

Меня пробило током. Сначала ледяным, парализующим, потом горячим, обжигающим стыдом. Я замерла, вцепившись в блокнот так, что побелели костяшки пальцев. Эта фраза. Эта фраза. Цитата из нашей переписки с Обсидианом. Мой личный, тайный девиз, который я по глупости, опьянённая шампанским и минутной смелостью, произнесла вслух, обращаясь мысленно к нему, к Обсидиану. Но он… Кремнёв… он же никогда не слушал подобную чушь. Он презирал эти корпоративные ритуалы, всегда смотрел на всех со скучающим превосходством. Как он мог запомнить? Зачем?

— Это… просто слова, Глеб Андреевич, — пролепетала я, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, оставляя после себя звенящую пустоту.

Он медленно обернулся. На его губах играла тень улыбки — хищной, знающей, — но она не коснулась глаз. Его взгляд был острым, как скальпель хирурга, готового к вскрытию.