Слова ударили наотмашь, унизительные и до пьянящего восторга желанные. Он лёгким, но собственническим движением взял меня за волосы у основания черепа — не больно, но абсолютно непреклонно — и, помогая подняться на колени, развернул к себе. Твёрдая, горячая плоть упёрлась мне в щёку. Я замерла, вдыхая его запах — чистый аромат мужского тела, мускуса и возбуждения — и захотела в нём раствориться.

Это был первый раз, когда я могла увидеть его. Во всех прошлых снах и фантазиях его лицо всегда оставалось в тени. Это была моя единственная свобода в этой клетке из страсти — свобода посмотреть. И прежде чем взять в рот его член, я решительно, почти с вызовом, подняла голову, заставляя себя встретиться с ним взглядом.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было привычной по моим фантазиям холодности. В них плескалось тёмное, изучающее терпение. Он ждал. Изучал моё лицо, мои приоткрытые губы, мой страх и моё желание. А потом мой мозг соединил точки. Знакомый разрез глаз. Линия скул, которую я видела каждый день. Жесткий, непреклонный подбородок.

И я вскрикнула, беззвучно, внутри сна, потому что в этих глазах я узнала свой главный ночной кошмар. Своего босса.

Крик вышвырнул меня из сна в реальность, как из ледяной воды. Я рывком села на кровати, хватая ртом воздух. Холодный пот ручьём стекал по спине, сердце колотилось где-то в горле, но внизу живота всё ещё пульсировал будоражащий, тягучий жар — фантомная боль несбывшегося удовольствия. Кощунственное слияние.

Глеб Андреевич часто был героем моих снов, но всегда — негативным. В них он унижал меня, увольнял, отчитывал перед всем офисом. Обсидиана я тоже видела частенько, но никогда не запоминала его лица, он был лишь набором ощущений — голосом, руками, властью. Эти два образа, два полюса моей вселенной — тюрьма и свобода от неё — никогда прежде не соприкасались.

Кроме этого сна. Который показался реальнее самой жизни.

Утро встретило меня не привычным страхом, а странным, звенящим спокойствием. Наказание Обсидиана, его голос, который заставил меня балансировать на грани ужаса и экстаза, сработал как перезагрузка системы. Он не просто забрал мой оргазм — он выжег из меня вчерашний стыд, оставив после себя лишь выжженную землю, на которой теперь могло вырасти что-то новое. Решимость.

Я больше не чувствовала себя жертвой, идущей на заклание в ледяной храм Кремнёва. Сегодня я была шпионом на вражеской территории. Моя тайна, мой ночной позор и триумф, были моим невидимым бронежилетом.

Я встала с кровати. Сегодня мои шаги были ровными и бесшумными, но не от страха, а от внутренней концентрации. Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, позволяя себе один глубокий вдох. Здесь, в тишине, я могла быть собой.

Выбрав строгое платье-футляр графитового цвета, я быстро оделась. Погода радовала летним теплом, и я с удовольствием решила прогуляться до офиса пешком, даже пришла на работу за пятнадцать минут до начала. Когда я вошла, Кремнёв уже стоял у панорамного окна, глядя на город.

— Кофе, — его голос, как всегда, был ровным и не терпящим возражений.

Я молча прошла на кухню. Пока кофемашина гудела, наполняя воздух терпким ароматом, я чувствовала его присутствие за спиной. Он не смотрел на меня, я это знала, но само его существование в одном пространстве создавало поле напряжения, которое, казалось, можно было потрогать.

Я поставила чашку эспрессо на стол рядом с ним. Он продолжал смотреть в окно. Я уже собиралась безмолвно ретироваться, когда он заговорил, не поворачивая головы.

— Вы сегодня необычно тихая, Верескова.

Я замерла. Он заметил. Он всегда всё замечал.

— Какой вы предпочитаете меня видеть, Глеб Андреевич? — слова сорвались с языка прежде, чем я успела их обдумать. Дерзость, за которую вчера меня бы испепелили взглядом.

Наступила тишина. Долгая, звенящая. Я видела в отражении окна, как он медленно поворачивает голову. Его взгляд впился в моё отражение рядом со своим.

— Предпочитаю вас видеть эффективной, — отрезал он. В его голосе прозвучали ледяные нотки, но я уловила и что-то ещё. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на… интерес. Словно энтомолог, заметивший, что его подопытное насекомое начало вести себя непредсказуемо. — Спуститесь вниз и убедитесь, что машина подана. Жду вас у лифта через пять минут.

Это был приказ, возвращающий меня на место. Но маленькая искра неповиновения, которую он не погасил сразу, осталась тлеть внутри меня. Это была крошечная победа, но она была моей.

Весь день прошёл под знаком этого нового ощущения. Я выполняла его поручения с безупречной точностью, но внутри была отстранена, словно наблюдала за всем со стороны. Я приносила ему кофе, и пока он, не глядя на меня, забирал чашку, я отмечала, как напряжена линия его плеч под дорогим пиджаком. Я сортировала документы, и мой взгляд задерживался на его руках — тех самых аристократичных пальцах, которые во сне властно сжимали мой затылок. Но теперь эта мысль не вызывала тошноты. Она вызывала холодное, анализирующее любопытство.

Вторая трещина в его монолитном образе появилась оттуда, откуда я меньше всего её ждала.

После обеда, когда офисный гул достиг своего пика, а я разбирала бесконечный поток писем, на моём столе зазвонил внутренний телефон. Голос начальника охраны с поста внизу был нарочито бесстрастным.

— Таисия, к Глебу Андреевичу посетитель. Женщина, говорит, что она его мать. В списке на сегодня не заявлена. Соединить?

Мозг на секунду завис, обрабатывая информацию. Мать? У Кремнёва? У этого ледяного тирана, у бездушного механизма из стали и амбиций, есть… мама? В моём сознании он был существом, которое не рождалось, а было выковано в какой-то адской кузнице из метеорита и вечной мерзлоты.

— Нет, не соединяйте, — быстро ответила я, приходя в себя. — Скажите, я сейчас сама спущусь.

Пока лифт нёс меня вниз, в голове проносились образы. Я представляла себе Снежную Королеву в летах: такая же холодная, властная, в идеально скроенном костюме, смотрящая на мир сквозь невидимый лорнет. Женщина, которая могла породить такого монстра перфекционизма, сама должна была быть его эталоном.

Я нашла её в просторном, залитом солнцем холле первого этажа. И мой шаблон не просто треснул — он разлетелся на тысячи осколков.

Передо мной стояла не Снежная Королева. Элегантная, с аккуратной укладкой и ниткой жемчуга на шее, она была… тёплой. Это слово возникло в голове само собой. Мягкая кашемировая кофта, уютная улыбка и глаза, такого же пронзительно-серого цвета, как у сына. Но если его взгляд замораживал, то её — согревал. В нём не было ни намёка на сталь и холод, только лёгкая растерянность и живой, неподдельный интерес, с которым она разглядывала суетливую офисную жизнь. Она держала в руках небольшую плетёную корзинку, заботливо прикрытую белоснежной льняной салфеткой, от которой по холлу, перебивая запах дорогого парфюма и полироли, разливался невероятно уютный, домашний аромат.

— Здравствуйте, — улыбнулась она мне немного виновато, делая шаг навстречу. — Простите, что я так, без предупреждения. Я Елена Павловна, мама Глеба. Я ему звонила на мобильный, но он, как обычно, не берёт трубку, когда работает.

Её голос был мягким и мелодичным, полной противоположностью ледяному баритону её сына.

— Таисия, — представилась я, всё ещё пытаясь совместить в голове образ безжалостного босса и эту милую, почти беззащитную в этом стеклянном царстве женщину. — Глеб Андреевич сейчас на совещании, но должен скоро освободиться.

— Ох, я не буду мешать, ни в коем случае! — она замахала руками так искренне, что я невольно улыбнулась. — Я просто оставлю это ему и убегу. Я была тут рядом, по делам, и подумала… — она с какой-то невероятной нежностью посмотрела на свою корзинку. — Он ведь опять забыл пообедать, правда?

Я замерла. Вопрос был риторическим, брошенным в пространство, но он ударил меня под дых своей простой, бытовой интимностью. Я, его личный ассистент, «правая рука», не знала, обедал он или нет. Я приносила ему эспрессо по расписанию, как заправляют топливом сложный, дорогой механизм. А его мать знала. Знала, что он забывает. Не из высокомерия, не из-за желания показать свою занятость, а просто… забывает. Погружается в работу так, что перестаёт существовать во времени и пространстве.