Могу поклясться, что Дарина так же невинна, как и я. Главное, чтобы отчим поверил.

― Тебе бы всё равно не досталось их любви, ― наконец-то ответил Демьян глухим голосом, полным презрения.

― Мне нужна их ненависть, а не любовь. Меланья уже, сколько лет изрядно меня ей снабжает. Правда, дорогая? ― его взгляд скользнул по маме, и в нём мелькнула жестокая усмешка.

Мама вздрогнула, её тело напряглось, словно струна.

― У каждого свой источник подпитки, ― расхохотался Полозов холодным и мерзким смехом.

Не успели мы ахнуть, как Боуи с невозмутимым лицом, полоснула ритуальным ножом по его запястью. Густая, почти чёрная кровь, словно смола, закапала на алтарь.

Руны на алтаре ожили, вспыхнув ядовито-зелёным светом, и вместе с ними ожил Туманов. Он поднялся с алтаря медленно, с хрипом, его тело, истерзанное заклятиями, дёрнулось, словно марионетка.

Самый сильный светлый колдун нашего времени, тот, кого даже отец всегда называл «прокля́тым фанатиком» с едва скрываемым уважением. Я думал, он мёртв уже давно. А он стоял здесь. Высокий, седой, в потрёпанном плаще, с посохом из белого ясеня в руке, и от него веяло такой чистой, неукротимой силой, что у меня перехватило дыхание.

Мой отец задрожал от страха. Не ожидал он, что самый сильный светлый колдун очнётся от его тёмной волшбы так быстро, да ещё с такой яростью.

Туманов, освободившись от оков, ударил сразу чистой, первозданной силой. Я почувствовал, как земля под ногами дрогнула, как по воздуху пошла круговая волна, несущая очищающий огонь. Она хлестнула по залу, выжигая тени, заставляя руны мигать и угасать. Моё сердце подпрыгнуло — это был шанс!

Отец выставил щит инстинктивно, его лицо побелело. Щит внизу сжался от удара, стал плотнее, дрожа от напряжения. Волна тёмной силы ударила снизу вверх и потекла по направлению к Туманову, чтобы быть полностью поглощённой им, но светлый колдун лишь усмехнулся и развеял её одним жестом.

― Встаём! ― тихо, но твёрдо сказала Меланья, её голос пробился сквозь гул битвы, как якорь в шторме. ― Девочки — по сторонам света. Мила — север, Яра — осень, запад, Дарина — юг, я — восток. На отца не отвлекаемся!

Сёстры разошлись по периметру круга вокруг алтаря, на расстоянии. Мила, отпуская мою руку, задержала пальцы дольше, чем следовало — её прикосновение было горячим, полным отчаянной веры и любви, которая жгла мне кожу. Я почувствовал укол в груди, страх за неё сжал сердце в кулак.

Они подняли руки синхронно. Четыре женских голоса почти одновременно начали шептать слова на древнем, режущем ухо языке — языке времён, который отзывался эхом в костях, вызывая мурашки по спине.

Сначала ничего не происходило. Зал дрожал от ударов Туманова, отец метался, пытаясь контратаковать, его магия вспыхивала чёрными всполохами. Потом от каждой из них потянулось своё — живое, пульсирующее, полное эмоций.

От Милы — лёгкий, едва заметный по, но в была такая нежность, такая чистота, что у меня перехватило дыхание. От — запах мокрой листвы и первое порывистое дуновение ветра, резкое, упрямое, как она сама. От Дарины — волна сухого, жаркого воздуха, трепещущего над полом, полная её неукротимого огня. От Меланьи — свежесть и свет, как после долгой зимы, когда снег ещё не сошёл, но солнце уже греет по‑настоящему, обещая надежду.

Эти четыре потока потянулись к центру, переплетаясь в сложный, живой узор. Холод и жара, ветер и тишина, рост и увядание — всё слилось воедино. Над алтарём начал подниматься тонкий, почти невидимый купол, переливающийся мягкими, естественными цветами. Не кислотными всполохами кровавой магии, а живыми, как, трава, Он рос медленно, но неумолимо, и от веяло покоем, силой природы, которая не сломать грубой волей.

Полозову было не до щита — он уворачивался от боевой магии Туманова. Светлые молнии хлестали по залу, высекая искры из камня, заставляя Боуи метаться в поисках укрытия. Отец рычал, его лицо покраснело от ярости и страха, руки метали контрзаклятья, но Туманов был неуловим, его сила очищала воздух, ослабляя тьму.

Я шагнул вперёд, чувствуя, как купол сестёр резонирует со мной. Их магия влилась в мою — Милин свет усилил мою тьму, сделав её не разрушительной, а точной, как хирургический скальпель. Сердце колотилось бешеным ритмом, адреналин бурлил в жилах, но страх за них — за Милу, за Яру, за Дарину и Меланью — добавлял остроты.

— Отец! — мой голос прогремел, усиленный их силой. — Твоя игра окончена! Сдавайся!

Я не хотел его убивать. Какой бы он ни был, но я не желал становиться отцеубийцей. Он обернулся, его глаза полыхнули ненавистью.

Отец метнул в меня стрелу из сгустка тьмы. Она была густой, как смола, но я просто «разрезал» её золотисто-чёрным клинком, сотканным из нашей с Милой общей магии. Волна прошла сквозь меня, обжигая кожу, но не сломив.

Туманов отвлёк его с фланга. Светлый вихрь ударил в бок, заставив отца пошатнуться. Я воспользовался моментом: собрал энергию алтаря, перехватив её потоки. Жертвы вокруг закричали громче, их боль эхом отозвалась во мне, вызывая тошноту, но я стиснул зубы.

Моё заклятье сорвалось с рук сетью, проникающей в руны. Она впитала их силу, перенаправив её в купол сестёр. Купол вспыхнул, укрепившись, и волна очистила зал от теней. Боуи вскрикнула, её нож погас, а ректор рухнул без сознания.

Полозов развернулся ко мне, его аура трещала, как сухой лёд.

— Ты… осмелился?! — он вскинул руки, и алтарь взревел, выпуская призраков — полупрозрачные фигуры жертв, искажённые тьмой. Они рванулись к нам, воя от боли.

Я почувствовал панику — они целились в сестёр! Но Милин поток вспыхнул ярче, её голос в заклинании стал громче, и призраки «рассы́пались», поглощённые силой магии годового цикла. Яра стонала от усилий, Дарина рычала сквозь зубы, но держались. Но купол удержал призраков.

— Ты проиграл! — я шагнул ближе, моя магия теперь была океаном — их сила текла через меня, полная эмоций: любви Милы, упрямства Яры, огня Дарины, мудрости Меланьи. Я ударил — не в него, а его привязку к алтарю.

Руны лопнули. Энергия хлынула назад, отбрасывая отца. Он упал на колени, его тело дёрнулось в конвульсии, кровь брызнула изо рта.

Туманов направил на него магическое копьё, чтобы добить.

— Не убивай, — закричал Ветров. — Пока ещё рано. Надо считать его память. Яра, зови Всполоха.

Маленький бельчонок оказался в подвале, словно по щелчку пальцев. Он, повинуясь мысленному приказу Ярославы, уселся на голову Полозова.

— Не церемонься с ним Всполох, — приказала хозяйка. — Выдирай воспоминания, до которых дотянешься. Не жалей мозг, главное добудь сведения.

Бельчонок кивнул и быстро заработал лапками. Полозов обмяк, но ещё оставался жив. Нам удастся добраться до его воспоминаний и узнать всю подоплёку его ненормальному желанию.

Последние всполохи магии угасали на стенах, а воздух, ещё недавно дрожавший от силы, теперь казался тяжёлым и хрупким.

Отец стоял неподвижно, опираясь на свой посох. Его плащ был порван, седые волосы растрёпаны, на виске темнела свежая царапина. Он смотрел вперёд. Туда, где у самого края разрушенного ритуального круга стояли мы, не смея приблизиться.

― Меланья, ― громко прошептал он. ― Девочки.

Мамино лицо, всё ещё бледное от напряжения битвы, стало белым как снег. Она медленно поднялась на ноги, не отрывая от него глаз, словно боялась, что если моргнёт — он исчезнет.

— Володя… — выдохнула она едва слышно, и голос сорвался.

Отец сделал шаг. Потом ещё один.

— Меланья… — произнёс он хрипло, будто каждое слово давалось с болью. — Боже мой… ты… ты всё такая же.

Мама всхлипнула и закрыла рот ладонью. По её щекам побежали слёзы. Она побежала к нему в объятия, где и застыла. Отец гладил её волосы и глупо улыбался от счастья. Его лицо было мокрым от слёз, и я не могла осуждать его за это.

Мы с сёстрами стояли, боясь разрушить хрупкий миг их единения после стольких бед. Родители имели право побыть наедине после долгой разлуки.