Она сама потянула меня назад, пока её лопатки не упёрлись в стену. Я навис над ней, одной рукой упираясь в стену у её головы, другой продолжая гладить её по спине, под свитером, поднимаясь всё выше. Мила прикусила мою нижнюю губу, потом успокоила место укуса языком медленно, чувственно. От этого простого движения у меня в голове всё помутилось.

― Ты сводишь меня с ума… — прошептал я ей в губы.

― Хорошо, — выдохнула она и снова поцеловала меня, теперь медленно, томно, дразняще. Язык скользил по-моему, руки гладили мою грудь, спину, спустились к пояснице, прижимая меня к себе крепче.

Я оторвался от её губ, спустился ниже. Целовал ложбинку между ключицами, потом грудь через ткань, чувствуя, как напрягаются её соски под свитером. Мила тихо всхлипнула, вцепившись мне в плечи.

Мы оба дрожали. Дыхание сбивалось. Воздух между нами стал густым, горячим, пропитанным желанием и любовью.

Я снова поймал её губы, теперь поцелуй был глубокий, медленный, почти благоговейный. Я держал её лицо в ладонях, большими пальцами гладил скулы, стирал слезинки, которые катились у неё из-под ресниц от переизбытка чувств.

― Я люблю тебя, — шептал я между поцелуями. — Боже, как я люблю тебя…

― И я тебя… сильнее всего на свете…

Она прижалась лбом к моему, и мы просто дышали друг другом несколько секунд, тяжело, прерывисто. А потом я снова поймал её губы — и на этот раз поцелуй был долгим, тягучим, бесконечным. Руки гладили друг друга медленно, ласково, жадно — запоминали каждую впадинку, каждый изгиб.

― Я твоя, ― выдохнула она мне в губы, не открывая глаз. ― Слышишь? Чем бы ни закончилась битва я всё равно твоя. Навсегда.

Её слова прошли по позвоночнику, как разряд молнии. Что‑то щёлкнуло внутри. Магия двинулась. Не рывком — волной. Мощной, тёплой, как раскатившийся по телу жар.

Сначала я решил, что это просто адреналин, накрывший меня с головой. Но нет. С каждым новым поцелуем, с каждым её выдохом, с каждым разом, когда она шептала моё имя, энергия росла. Поднималась где‑то из глубины живота вверх — к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Вены будто наполнились не кровью, а жидким светом.

Я замер на секунду, не отпуская её, и, кажется, даже перестал дышать.

― Что? ― Мила тут же заметила перемену, чуть отстранилась, заглянула мне в глаза.

― Всё хорошо, ― ответил я, с трудом возвращаясь в реальность.

Я и сам не понимал, как описать это. Под кожей будто пульсировало что‑то огромное, живое. Я чувствовал, как по моим рукам, по её рукам, по месту, где мы соприкасаемся, проходит тёплая вибрация.

Инстинктивно я сжал ладони Милы в своих. Она тоже вздрогнула.

― Ты чувствуешь? ― хрипло спросил я.

Мила ненадолго зажмурилась, прислушиваясь к себе, потом медленно кивнула.

― Тепло… будто изнутри. И… ― она приоткрыла глаза, удивлённые и сияющие, ― будто мы… как один человек. Смешно, да?

Ничуть не смешно. Это было пугающе правильно.

Я видел её ауру и раньше лёгкую, светлую, с серебристыми прожилками, как кристаллики льда. Сейчас она буквально вспыхнула.

Моя собственная магия, тёмная, плотная, как грозовая туча, потянулась к этому свету сама. Не для того, чтобы поглотить, а чтобы переплестись. Смешаться. Становясь не светлой и не тёмной — цельной.

Сила продолжала расти, но уже не пугала. Я держал её — нет, мы держали её вдвоём. Наши пальцы были сцеплены, ладони горели, и это пламя не обжигало. Наоборот — защищало.

Я поднял её руки к губам и поцеловал сначала одну ладонь, потом другую, проводя по ним губами так, как ещё минуту назад целовал её шею.

― Ты даже не представляешь, что ты сейчас сделала, ― прошептал я. ― Эта… ― я поискал слово, глядя на неё, едва дышащую, растрёпанную, но невероятно красивую, ― близость… она дала мне то, чего у меня никогда не было. Силу, которую отец не сможет купить ни одной жертвой.

― И это хорошо? ― осторожно спросила она.

Я усмехнулся и притянул её к себе, утыкаясь носом в её шею.

― Это прекрасно, Мила, ― выдохнул ей на кожу. ― У меня появился шанс.

«У нас», ― появился шанс, добавил я про себя.

Она обняла меня в ответ, прижалась всем телом, словно пытаясь защитить от всего мира.

― Тогда… ― прошептала у моего уха, ― давай не тратить этот шанс на разговоры.

И я снова поцеловал её — уже мягче, но не менее глубоко — зная, что каждый наш поцелуй, каждое прикосновение не только утоляет жажду, но и плетёт между нами ту самую нить, которая потом станет оружием против алтаря и против моего отца.

Я не знаю, сколько времени мы так просидели, спутанные руками, дыханием, магией. Счёт минут потерял смысл. Был только её вкус, её тепло и растущая внутри уверенность: пока она рядом, я не проиграю.

Пришла пора расставаться с Милой. Сердце сжималось в комок, будто его стягивали железными обручами. На ней лица не было — кожа побелела, губы искусаны до крови, глаза, эти бездонные озёра, в которых я тонул часами, теперь блестели от слёз, которые она мужественно сдерживала. Она не плакала, не отговаривала меня. Знала, что это бесполезно. Её маленькие ладони дрожали в моих, но взгляд был стальным — она наделила меня силами и верой в победу. Теперь мне было ради кого жить. И… умирать, если придётся.

Мила — смысл моей жизни. Ради неё я готов сразиться даже с собственным отцом, разорвать его на куски голыми руками, если магия подведёт. Эта мысль жгла внутри, как раскалённый уголь, смешиваясь с любовью, такой всепоглощающей, что от неё кружилась голова.

В дверь снова постучали. Резко, требовательно.

«Не личные апартаменты, а проходной двор какой-то», — злость наполнила меня, смешавшись с предчувствием. Я оглянулся через плечо. Моя ненаглядная, всё ещё растрёпанная после нашей близости, лихорадочно надевала блузку, пальцы путались в пуговицах. Её щёки пылали румянцем, волосы разметались по плечам волнами, и в этот миг она казалась такой уязвимой, такой хрупкой, что я едва не сорвался обратно, чтобы спрятать её от всего мира. С трудом оторвав от неё глаза, я поспешно закрыл дверь в спальню, отрезая её от остального мира, а затем, с тяжёлым сердцем, отворил входную.

― Декан, ― отрапортовал Ветров, его обычно спокойное лицо было напряжённым, глаза лихорадочно блестели. Голос слегка дрожал, но он стоял прямо. ― Мы готовы.

― Кто это «мы»? ― рявкнул я, хотя внутри шевельнулось тепло — приятно, что эти мальчишки не бросают меня в самую страшную ночь в жизни академии. Но такой жертвы я не приму. ― Вы отправляетесь готовиться к балу как ни в чём не бывало. Я всё решу сам.

― Но… ― начал он, и в его глазах мелькнула мольба, смешанная с упрямством.

― Выполняйте, Ветров! ― мой голос сорвался на рык, кулаки сжались сами собой. ― И проследите, чтобы ни Ярослава, ни её сёстры, ни ваши друзья Кольцов с Велесовым даже близко не подходили к подвалу. Это приказ!

― Но, декан… ― упорствовал он, шагнув ближе, и воздух вокруг него задрожал от напряжения.

― Без никаких «но», Ветров! ― я шагнул навстречу, готовый физически вытолкать его, если понадобится.

― Вы не правы, декан, ― вдруг раздался женский голос, и Ветрова потеснили в сторону. Дверь широко распахнулась с глухим стуком, и я увидел, что коридор полон людей — сплошная стена лиц, освещённых тусклым светом факелов. Воздух загудел от приглушённых голосов. ― Мы поможем, вы не один.

Ярослава и Дарина стояли впереди всех, поддерживая мать, чьё лицо было серым от усталости, глаза ввалились, но в них горел неукротимый огонь. За ними отец и мать Ветрова, крепко сцепившиеся руками. Кольцов с отцом и братьями.

Но меня больше всего поразило, что семья Стеллы Мейсен в полном составе пришла на защиту академии. Высокий, статный посол стоял впереди, жена рядом, бледная, но решительная, а Стелла сжимала кулаки, её глаза метали молнии. Неужели посол встал на сторону света?

Толпа загудела громче. Я почувствовал прилив сил от этой поддержки.