А вот банкир побледнел ещё больше, встретившись со мной взглядом. На дне его глаз всё так же читалось презрение.

– Пройдёмте, – указала я рукой в сторону кабинета, не желая выносить важные финансовые вопросы на обозрение работников. Слухи – они такие… говоришь «а», а разносится абракадабра.

Папенька держался позади, всем своим видом показывая, что я здесь главная. Я же села за свой стол, не желая предлагать банкиру напитки. Наша с ним неприязнь была взаимной. Он хоть и порядком нервничал, но спеси не унял, его взгляды на меня были откровенным вызовом.

– Так в чём ваш вопрос?

– Мне сообщили, что вы запросили все ваши деньги разом в течение суток, тут какая-то ошибка…

– Отчего же? – бросив мимолётный взгляд на папеньку, я получила ответ на невысказанный вопрос: да, мы забираем деньги.

– Это большая сумма!

– Ну, так в чём проблема? У вас и банк не маленький, всеми уважаемый… уверена, вы соберёте деньги в указанный срок.

– Тридцать семь миллионов?.. – сипло выдохнул он, а я обрадовалась, что сижу. Это была огромная сумма. Мой отец – Крёз!

– Да, всё верно, – подавив эмоции, я сухо подтвердила сумму. – Какая-то проблема? Ваш банк не может выполнить обязательства?

– Всё в порядке. Вы получите завтра свои деньги… – выдохнул он обречённо.

– Их нужно будет доставить в банк «Фоскарини и сыновья».

– Этим проходимцам? Одумайтесь! Это же дикари! Южане! – выплюнул он возмущённо.

– Господин Беранже, – перебила я его холодно, не повышая голоса, но каждым словом щёлкая по носу. – Вы забываетесь. Кого считать дикарями и проходимцами – дело моё, как и деньги – мои. А ваше дело – исполнить договорённость.

Он побелел так, что стало заметно, как на висках выступил пот.

– Дура! Ты же погубишь всё дело!

– Следите за языком, Беранже, а то я вам его вырву, – голос отца был полон льда и угрозы, отчего банкир посерел.

– Я не хотел, не удержался. Простите, господин Фоксгейт, но всё же это не женское дело…

– Вы сомневаетесь в моих решениях? – усмехнулся папенька. – Я назначил свою дочь преемницей, так оно и будет! И не вам судить!

– Простите… – процедил он, сглотнув и сжав в пальцах шляпу. – Конечно… разумеется. Завтра вся сумма будет подготовлена, – он развернулся, не дожидаясь, пока его попросят уйти.

– Провожать вас не стану, дверь найдёте сами! – протянула вслед ему. Он замер, а после решительно распахнул дверь и покинул кабинет.

Когда за ним закрылась дверь, я с облегчением выдохнула и взглянула на папеньку.

– Он был в своём праве, когда не дал мне доступ к твоим деньгам.

– А я – в своём, когда затребовал свои деньги.

– Вынуть такую сумму из оборота равняется самоубийству. Его банк вряд ли устоит.

– Я знаю, – качнул головой папенька, – в большом деле, доченька, важно чувствовать течения и делать верные прогнозы. Нужно постоянно двигаться, быть гибким, ведь как только закостенеешь, то погибнешь… Нельзя быть настолько твердолобым. Он сам подписал себе приговор, и нужно было только время, чтобы привести его в исполнение.

Я улыбнулась краем губ, наконец, позволив себе чуть расслабиться:

– У меня всё ещё дрожат ладони, знаешь?

– И пусть дрожат. Главное, что слова не дрожали.

На этом он снова сунул руки в карманы, развернулся к двери и, насвистывая незамысловатый мотивчик, пошёл по своим делам, а я, откинувшись в кресле, позволила себе минуту тишины… или тридцать секунд.

– Простите, госпожа Фоксгейт, – Онора подкралась, словно тень, вырывая меня из сладкого ничегонеделания. – Я получила ответ по вашему вопросу. Вас ждут в храме через час.

– Так чего мы ждём?! – подобралась я. – Поехали!

Я поджидала её в саду, располагавшемся при храме богов.

С моей лёгкой руки щедрое пожертвование перекочевало в карман настоятеля, а большая корзина, заполненная фруктами и цветами, осталась у жертвенного алтаря. Только после этого меня пустили во внутренний сад, где не ступает нога чужака.

Лаванда всё ещё насыщала воздух своим терпким ароматом, но клумбы уже кое-где полыхали алым и золотым – георгины и хризантемы зацвели раньше обычного, подчиняясь не столько смене сезонов, сколько всесильной магии, наполнявшей этот мир. В траве мерцали первые крошечные светлячки-спириты, похожие на живые искры, шептались между собой серебристые колокольчики, наклоняясь к дорожке. Протянув ладонь, я ждала, когда доверчивое насекомое заберётся на неё; не прошло и пяти минут, как на ней сидело маленькое искрящееся творение. Их ловили, высушивали, а после использовали в заживляющих мазях и кремах.

– Глупец! Нельзя быть таким доверчивым, – пожурила я его, но он меня не понимал, продолжая изучать широкий браслет, где была изображена цветочная вязь. И только удостоверившись, что это – металл, а не цветок, он разочарованно спорхнул прочь.

– Сколько же мы уже не виделись, Кристель? – высокая осунувшаяся женщина со следами былого лоска с сомнением покачала головой при виде меня. – Зря ты приехала.

– Может быть, – обернувшись, я, жадно рассматривая её фигурку, констатировала, что в её глазах и движениях нет жизни. – По моим подсчётам, мы не виделись с вами полтора года, но, видите ли, со мной приключилась беда, и я ничего не помню… – осторожно стояла на своей теории амнезии.

– Надо же! – на мгновение её поблекшие глаза блеснули былым огнём. – Боги есть!

– Вот как… – нахмурилась я, – думаете, наказали?

– Наградили! – мягко улыбнулась она. – Зря ты приехала. То, что забыто… значит, так надо, – повернувшись, женщина медленно побрела прочь по дорожке, осыпанной серым гравием.

– Нет-нет, – резко обогнув её, я перегородила ей дорогу, – так не надо! Из-за этого я попала в большие неприятности! Мне нужно знать: что случилось с вашим сыном?!

Она с болью подняла на меня взгляд, а потом перевела его на небо.

– Иногда нам кажется, что забыть – это лучшее, что может случиться, но это не так… Мы не помним себя и своих поступков, не осознаём сделанный выбор… Кто-то может этим воспользоваться. Меня шантажировали, склоняя к ужасным действиям против отца и короля, меня похитили… если бы не те обстоятельства, что я сейчас не помню, этого бы не произошло.

Я старалась избегать признания в убийстве, в конце концов, это сказала Зефирка, а веры ей – ни на грош!

– Прошу! Расскажите! Я не смогу жить, не зная, что случилось…

– Кристель, ты всегда была чересчур своенравна и упряма, именно это тебя довело до беды. Ты сейчас не помнишь, но упрямо продолжаешь копаться в том, что следовало забыть… Глупышка!

– Может быть… – я поравнялась с ней, и мы медленно побрели по дорожке, шурша гравием. Она не спешила начинать, а моё терпение стремительно кончалось. Хотелось схватить её, словно куклу, и встряхнуть, но я крепилась, ждала, когда она решится.

– Я никогда не хотела замуж за Антуана Ларси, подспудно чувствуя в нём угрозу, – начала она издалека, а я, прикусив язык, обратилась в слух. – Видно, он это понимал, ведь выделял именно меня из череды более красивых и богатых наследниц знатных семей. Они завидовали мне, ведь он был писаным красавцем, а я… стремилась избежать надвигающегося брака. Я даже решилась сбежать с влюблённым в меня бедным юношей. Мы отправились в ночь, но не успели выехать из города, как он со своими людьми настиг нас. Мужчина был взбешён, не ожидая от меня такого поступка, и наказал меня той ночью… забрав мою честь и его жизнь. Больше отказывать я ему не смела. Я больше никогда ему не перечила, но он словно питался той злостью, что окрепла страшной ночью, и часто наказывал меня… а единственный сын, родившийся у нас, видел это, впитывал его привычки и стал точно таким же, как он. Красивым снаружи и жестоким внутри. Ты не почувствовала беды, хотя я пару раз открыто говорила тебе убираться из его жизни, но ты ведь так упряма… теперь мне кажется, что из принципа осталась, считая меня вруньей и склочной старухой. Не зря говорят, что Фоксгейты упрямы, словно мулы. Иногда так легко поддаться на красивую оболочку и не заметить внутреннюю гниль, а за внешней гнилью не увидеть чистое сердце…