Поднимаю её, покручивая в пальцах, рассматривая её безупречные лепестки.

— Что мне делать? — шепчу я сам себе, в полном смятении, не понимая, что делать с этой розой, что делать с Миланой, что делать с самим собой.

Всё ещё сжимаю в руках эту проклятую розу, словно в её лепестках зашифрован ответ на все мои вопросы. Бегу ли я от себя? Возможно. Сломан ли я? Чёрт возьми, да. И Милана, словно ходячий огонь, может доломать меня окончательно, превратить в пепел, или же… исцелить? Как я позволил ей обрести такую власть над моим прогнившим сердцем?

В голову приходит мысль, почти безумная, почти мазохистская, – оставить ей эту розу. Пусть станет первым камнем в фундаменте моей одержимости. Если месть станет болезненной зависимостью, я завалю её комнату до потолка розами, превращу её жизнь в проклятый цветник. Каждый раз, когда буду кончать, думая о ней, я буду приносить ей новую розу, словно жертву, словно покаяние. А эта, первая, текущая – живое напоминание о моей слабости, о том, как я потерял контроль над собой, над своими мыслями. Может… только так мне удастся хоть немного утолить эту грызущую изнутри боль?

С решимостью, граничащей с безумием, шагаю к вилле. Втайне надеюсь, что у Миланы хватило ума сбежать, затеряться, чтобы я не успел её догнать.

Думаю о своей угрозе.

Готов ли я действительно преследовать её, схватить и трахнуть там, где найду? Или это лишь жалкая попытка её напугать, заставить бежать?

Нет, чёрт возьми, это правда.

Ещё немного, ещё один поцелуй, и я сорвусь, я сделаю её своей, заклеймлю её своим безумием. И потом буду проклинать её и себя за то, что сдался, за то, что позволил ей одурманить меня.

Я бы не оставил ни единого дюйма её кожи, которого бы не изведал, не коснулся. Она бы умоляла меня остановиться, не быть таким… напористым, таким диким. И я знаю, я чувствую это, я бы затрахал её до изнеможения, пока не утолил бы свою ненасытную жажду. Но принесёт ли это мне хоть каплю удовлетворения? Сомневаюсь.

Ненависть и похоть, одержимость и отвращение – этот коктейль из ядовитых чувств скручивает меня, выворачивая наизнанку. И я сам не знаю, как избавиться от этого клубка противоречий.

Стремительно пересекаю просторные коридоры своей виллы. Её вычурный стиль – гордость моего деда, моего отца, воплощение Сицилии в самом сердце Нью-Йорка.

Что бы они подумали обо мне?

Уверен, они бы перевернулись в гробу, видя, как их потомок сгорает от этой тёмной, извращённой страсти к той, чья мать и отец виновны в смерти моего отца.

Ирония судьбы. Я – живое воплощение мести, и в то же время, я – жертва своей собственной похоти.

Пытаюсь откинуть мысли о ней, но всё ещё ощущаю запах её тела на мне, вспоминаю, как она судорожно пыталась оттолкнуть меня, не дать мне дотронутся до её горячей, желанной киски.

Словно это могло меня остановить.

Незаметно касаюсь пиджака. Подкладка шелестит под пальцами. Там нож. Тот самый нож. Лисичка припрятала оружие, хотела защититься. Я должен выбросить его… уничтожить его. Но вместо этого…

Меня захлёстывает странное, болезненное возбуждение. Я сохраню его. Как напоминание. Как трофей.

Прислуга, проносящаяся мимо, склоняет головы в знак почтения, но мне плевать, я никого не замечаю. В руках по-прежнему сжимаю розу, чувствуя, как её шипы ранят ладонь, но словно онемел. Боль слабая, ничтожная по сравнению с той, что терзает душу.

И вдруг осознаю безумную мысль: на этой розе теперь смешались её и моя кровь. Символ связи, которой не должно было быть, проклятое знамение, от которого не избавиться.

Как я мог допустить, что нахожу её… привлекательной? До безумия привлекательной? Я же ненавижу всё несовершенное… А у неё эти веснушки, россыпь пятнышек, словно кто-то небрежно ляпнул краску на бледную кожу. Волосы… кудрявые, рыжие. Серьёзно? Где здесь хоть что-то, близкое к идеалу? В ней нет ничего от безупречных, превосходных итальянских красавиц. Ничего! Но почему она так меня возбуждает?

А эти глаза… в их голубизне я словно тону. Тону добровольно, без малейшего сопротивления. Зачем я вообще позволяю себе так о ней думать? Разве она не должна быть уродливой, отталкивающей?

Ловлю себя на том, что пытаюсь выдать желаемое за действительное. Даже слепой признает, что её внешность, несмотря на странное сочетание черт, дьявольски притягательна. Аппетитна, и даже… какая-то хрупкая, маленькая.

Инстинкты противоречат друг другу: мне хочется одновременно удушить её и сберечь от любого зла, укрыть в своих объятиях. И я понятия не имею, что в итоге во мне победит.

Мимо меня пролетает Джулия, едва успеваю её заметить.

— Кассиан… — шепчет она и хватает меня за руку.

Резким движением одёргиваю её, словно от прикосновения к чему-то грязному. Какого чёрта ей нужно? Вечно она лезет не вовремя.

— Кассиан, может, ты передумаешь? — голос её дрожит, она тщетно пытается удержать слёзы. — Насчёт… насчёт того, чтобы продолжить?

Я вздыхаю, потирая переносицу. Господи, как же жалко она сейчас выглядит. Пытается вернуть доверие, трахаясь с моим братом? А Энрико, как всегда, не отказывает себе в удовольствии присвоить то, что когда-то принадлежало мне.

— Ты пила противозачаточные? — спрашиваю холодно.

— Да, сразу после... секса. Джанна проконтролировала это, — тихо отвечает она.

— Отлично, — бросаю я, будто речь идёт о сгоревшем тосте. — И больше не попадайся мне на глаза.

Пауза затягивается, словно я жду от неё извинений, клятв верности. Но мне плевать. Я уже ничего от неё не жду.

— И… Джулия, — добавляю я, глядя ей прямо в глаза, — если ты забеременеешь от Энрико и попытаешься выдать своего ублюдка за моего ребёнка, я вышвырну тебя отсюда. И никакое покровительство моей матери тебя не спасёт. Поняла?

Она склоняет голову, и слёзы проступают на её глазах. Банально.

Плевать. Я не собираюсь делиться. И не собираюсь давать никому повод для шантажа. Я никогда не кончаю ни в одну любовницу, чтобы они не возомнили себя важными. А Энрико… сколько уже внебрачных детей он наплодил? И ведь они похожи на него, да и на меня тоже… Ублюдки.

Джулия всё ещё стоит как вкопанная. Меня это начинает раздражать.

— Что ещё тебе нужно?!

Она поднимает на меня заплаканное лицо.

— Это всё из-за неё? Из-за этой рыжей… Миланы?

Закипаю от её вопроса.

— Тебя это не касается, Джулия. Свободна.

Она смотрит на меня затравленно, в глазах плещется смесь страха и… какой-то нездоровой решимости.

— Она опасна, Кассиан. Эта рыжая… Милана, — её голос дрожит, — она… поранила меня.

Стоит, словно загнанный в угол зверёк. Держу себя в руках, чтобы не рявкнуть. Держу себя в руках, чтобы не схватить её за горло и вытрясти всю дурь.

— Где? — сухо спрашиваю.

Джулия неуверенно поднимает руку и указывает на грудь. На чёрной части униформы действительно виднеется небольшое тёмное пятно. Безразлично, кончиками пальцев, оттягиваю ткань. Под ней – тонкий, но вполне ощутимый порез. Кровь уже свернулась.

— Иди, — роняю я. В голосе нет ни сочувствия, ни гнева. В лице – та же маска равнодушия.

Но внутри… Там, где-то глубоко, тёмное, извращённое чувство восхищения начинает пробиваться сквозь броню ненависти. Милана, маленькая лисичка, поставила на место мою прислугу. Она осмелилась причинить вред той, кого я, пусть и презирал, но считал своей.

Теперь мне нужно указать Милане на её место. Она не смеет прикасаться к моей прислуге. Она ничего не смеет делать, кроме как… быть здесь.

Но меня терзает сомнение. Хочу ли я этого? Нравится ли мне то, что она такая? Хитрая, скрытная, но умеющая применить свои навыки в нужный момент.

Края губ невольно дрогнули в подобии улыбки.

— Ты что… одобряешь её действия? — Джулия явно ожидала, что я буду в бешенстве, но меня больше раздражает её присутствие, чем сам факт пореза.