Он сбрасывает трубку, и снова тишина, оглушительная и давящая.

Я не помню, сколько времени прошло. Вечность? Я всё ещё обнимала Алекс, а отец мерил шагами столовую-гостиную, как загнанный зверь. Он метался туда-сюда, его шаги отдавались гулким эхом в моих ушах. Его глаза метали молнии, в их голубизне была такая ненависть, такая неподдельная ярость, что мы боялись даже дышать. В них читалось предвкушение мести, беспощадной и жестокой, но и страх. Страх потерять контроль, страх оказаться бессильным.

Наконец-то раздался звонок. Отец резко останавливается, как будто его ударило током.

— Чего так долго? — от его резкого голоса нас обеих передёргивает. Он дышит прерывисто, грудь часто вздымается. — Что? Несколько суток, или больше… вы издеваетесь? — Его голос становится всё громче и злее, кажется, он вот-вот взорвётся.

Отец подходит к столу и цепляется за край, будто пытаясь удержаться в реальности, будто ещё немного и он сорвётся в бездну безумия.

— Когда проходит ближайший аукцион невест? — холодно произносит он, пытаясь держать эмоции в узде. Это был лёд, обжигающий и смертоносный.

Я чувствую, как Алекс напрягается от этих слов, как её тело каменеет. Она сжалась в моих объятиях, словно пытаясь стать невидимой.

— Завтра? Подготовить дочерей! Срочно… они участвуют. Отправь заявку, мне неважно, как ты это будешь делать, каким, блядь, способом, ты понял меня? Немедленно, сука! Немедленно!

Он бросает трубку и смотрит на нас холодно, отстранённо. В его взгляде нет ни капли сочувствия, ни тени сожаления. Мы с Алекс – его инструмент, дочери шлюхи и всего лишь женщины, женщины, которых можно продать кому и когда хочешь. Словно мы не люди вовсе, мы его собственность, его вещи, которые можно передать из рук в руки. Вещи, которые вдруг оказались для него полезны. Это был приговор, прозвучавший без всяких сантиментов.

— Вы завтра будете выставлены на торгах, — голос отца ровный и бесчувственный. — Мне плевать, хотите вы этого или нет, но Давида я верну!

Аукцион. Настоящее время

Я сижу в зале, стараясь слиться с тенью, не привлекать к себе ни единого взгляда. Это не просто аукцион невест, а настоящий балаган, издевательская пародия на благородство. Тяжёлые, затканные золотом портьеры, вычурная лепнина, напоминающая о давно минувшей эпохе, бархатные, алые занавесы, скрывающие за собой невесть что, и хрустальные люстры, безжалостно высвечивающие всю эту клоаку. Место, призванное демонстрировать изысканный стиль, подкупает своей помпезностью. Именно здесь, за этими стенами, процветает та мерзость, которая для многих стала бы последней каплей. Прискорбно конечно, но мне плевать. Пусть я дьявол, и буду гореть в аду, но это случится после моей смерти, не сейчас.

Здесь, в этом месте, торгуют девушками. И не просто девицами на выданье, а дочерьми влиятельных мафиозных кланов. Это верх цинизма, сплетение власти и бесчеловечности. Но именно это мне и нужно было. Полное, окончательное унижение того, кто считает себя хозяином этого мира.

В предвкушении мести я тщательно продумал каждую деталь. Мои люди, преданные до мозга костей, уже сделали всё возможное, чтобы подкупить членов жюри. Этот ублюдок, – Владимир Лисовских, – для начала, потеряет самое дорогое, что у него есть – своих детей.

Я сделал так, чтобы сестёр разделили, лишив их возможности поддержать друг друга в этот час. Пусть каждая из них столкнётся со своей участью в одиночку, а их отец захлебнётся в отчаянии бессилия. Эта вендетта – моя личная одержимость, и я не намерен проявлять ни капли милосердия к потомству моего врага. Весь их род вкусит такую горечь, которую они никогда прежде не знали.

Наконец, на сцене появляется она. Милана. Я невольно прищуриваюсь, пытаясь разобрать свои чувства. Что я испытываю, глядя на неё? Внешность… действительно странная, необычная. В ней нет ничего от идеальной красоты итальянок, с их оливковой кожей, чёрными, гладкими волосами и карими глазами. Я пытаюсь рассмотреть её получше, разглядеть каждую деталь.

Я помню её мать, эту русскую шлюху. Светлые, светло-русые волосы, бледная, фарфоровая кожа. Несмотря ни на что, она славилась своей красотой, типично славянской. Хочется сплюнуть от отвращения. Но я сохраняю непроницаемое выражение лица. А вот её дочь – Милана. Она совсем другая. Кожа тоже светлая, почти что прозрачная, а эти веснушки… просто нелепость какая-то. Почему все твердят, что она не уступает матери в красоте? Я не понимаю.

Я снова осматриваю её с головы до ног. Невысокая, даже хрупкая с виду. Иронично, учитывая, кто её отец. Поднимаю взгляд выше и отмечаю стройные ноги, округлые бёдра. Мой взгляд невольно задерживается на груди, удивительно полной для такой юной девушки. Я хмурюсь, одергивая себя. Что я вообще делаю? Но я продолжаю смотреть, не в силах оторвать от неё взгляд. Моё внимание цепляется за волосы. Просто уродство. Рыжие, кудрявые, слишком яркие. Безвкусица. Пытаюсь сосредоточиться на её лице.

Да, черты лица довольно миловидные. И не скажешь, что она дочь того самого Владимира Лисовских, отпетого ублюдка, который только портит этот мир своим существованием.

Сначала она оглядывала сцену, видимо, в поисках своей сестры. Какая наивность. Её сестра будет куплена. Не мной. Внутри меня разливается садистское удовольствие, но я сдерживаю безумную улыбку.

Взгляд Миланы устремляется в зал. Я вижу её глаза. Хочется подойти ближе, рассмотреть их получше. Они как два ярких голубых пятна в этом зале. Необычные. Непривычные для моего окружения. Я невольно хмурюсь. Мне не должно ничего нравиться в ней, ничего. Я отсекаю прочь любые проявления слабости. Только месть и ненависть. Единственное, что имеет значение – это нанести Лисовских удар ниже пояса, когда он узнает, в чьи руки попала его дочь. Он заплатит за всё.

С каждым произнесённым именем она уходит всё глубже в себя, пытается взять себя в руки, её тело мелко дрожит. Но я не замечаю ничего вокруг. Всё моё внимание сконцентрировано на ней – на этой хрупкой рыжеволосой девушке, казавшейся ярким пятном в этом театре жестокости.

Ведущий произносит её имя, и Милана вздрагивает, устремляя взгляд на говорящего.

— Милана Лисовских… — ведущий словно смакует каждый слог её имени. Я продолжаю наблюдать за ней. — …дочь влиятельного босса русской мафии. Самого Владимира Лисовских, представляете?

Низкий, утробный смех расползается по залу. Смех тысячи мужчин, чьи взгляды прикованы к ней. Внутри поднимается волна ярости. Хочется схватить эту девчонку и укрыть её от этих похотливых взглядов, чтобы никто не смел даже смотреть на неё. Эта девчонка – моя. Моя собственность, и будет принадлежать только мне.

Невольно сжимаю кулаки, стараясь сдержать ярость внутри. Её голубые глаза становятся больше… А щёки заливает яркий румянец… Так необычно… Хочется прикоснуться к этой коже… Схватить за тонкую шею… Почувствовать её хрупкость под своими пальцами. Улыбка невольно касается моих губ. Нет, я не убью её. Пока.

Снова этот приторный голос ведущего врывается в моё сознание, отрывая от этих мыслей.

— И, — голос ведущего становится каким-то грудным, глубоким, — в свои двадцать два года Милана девственница. Не тронута.

Я невольно усмехаюсь. Не тронута? Девственница? Хочется расхохотаться в голос, запрокинув голову. Дочь шлюхи – девственница? Как иронично. Хотя, зная этого ублюдка, я не удивляюсь. Наверное, хотел продать дочек подороже, и девственность – гарант этой выгодной сделки. Ну что же. Бывает. Теперь его дочь в моих руках, но я не собираюсь касаться её. Милана останется девственницей до конца своих дней. Это будет её персональным адом.

Тяжёлый воздух в зале, кажется, звенит от напряжения. Милана, как загнанный зверёк, часто вздымает грудь, пытаясь унять дрожь. Страх? Прекрасно. Именно его я жажду увидеть. Я знаю, что она ещё не до конца осознает, кто станет её покупателем, кто станет её палачом. Улыбка, хищная и довольная, медленно расползается по моим губам.