И я – одна из них. В моём атласном платье, идеально сочетающимся с цветом моих трусиков. Марионетка, готовая к выступлению.

Мужчина повторяет, теперь громче, жёстче:

— Всем на сцену! Немедленно!

Нам ничего не остаётся, как подчинится, и вот, я выхожу на "сцену". Софиты бьют в лицо, обжигая зрачки. Я зажмуриваюсь, давая глазам время привыкнуть к этому невыносимому свету, и чувствую, как предательски щиплет в уголках глаз. Слёзы душат, грозя сорваться вниз по щекам, но я с усилием заставляю себя дышать ровно, не позволяя себе расклеиться. Сейчас не время для слабости. Пан или пропал.

Я медленно открываю глаза, и передо мной открывается зрелище, от которого подкашиваются ноги. Боже… тысячи мужчин! Они сидят в полумраке, как хищники в засаде, и их взгляды обжигают меня хуже софитов. Их так много, они везде, они давят своим присутствием, и я чувствую, как тошнота подступает к горлу. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные отметины. Боль отрезвляет, возвращает меня в реальность. Сейчас не время поддаваться панике. Я сильная. Я выживу.

Я перевожу взгляд на мужчин, и меня пробирает дрожь. Они все разные: одни – старые, с дряблой кожей и хищным блеском в глазах, другие – молодые, дерзкие, самоуверенные, с циничными усмешками на лицах. Но всех их объединяет одно – власть, ощущение собственной силы и полная безнаказанность.

Итальянцы… Чёрт возьми, их здесь слишком много. Отец всегда говорил, что итальянцы – самые мерзкие и жестокие люди, хотя, наша "Братва" ничем не лучше. Слухи о кровожадности русской мафии ходят по всей Америке, как легенда, обрастая всё новыми и новыми чудовищными подробностями.

Я пытаюсь переключить внимание, и взгляд мечется по лицам девушек, стоящих рядом со мной на сцене. Ищу Алекс, мою сестру, единственного родного человека, на которого я могу положиться в этом кошмаре. Но её нигде нет.

Блондинка с полными губами, брюнетка с вызывающим взглядом, девушка с бледным лицом и запавшими щеками, высокая и надменная, с точёными скулами и отрешённым взглядом. Все они, как наглядное пособие для учебника по генетике, но в этой пёстрой толпе нет ни одной девушки моего роста, ни одной с длинными, гладкими, тёмно-рыжими волосами.

И тут меня пронзает осознание происходящего. Моей сестры тут нет. Она за кулисами. Нас разделили по возрасту не просто так. Она… более лакомый кусочек, потому что младше меня. Мерзкие ублюдки! Они хотят выставить сначала меня, а потом её, чтобы подогреть интерес и сорвать ещё больший куш. Ярость захлёстывает меня с головой, но я сдерживаю её. Нельзя показывать свои истинные эмоции.

Софиты бьют в лицо, но теперь я к ним привыкла. Я стою неподвижно, как неживая. Не слышу, что бормочет этот лощёный тип в смокинге – его голос тонет в гуле голосов, в этом зверином рыке толпы. Он здесь ведущий, конферансье на этом пире похоти. Но внезапно я вздрагиваю. Сквозь этот гул пробивается моё имя.

— Милана Лисовских…

Ведущий смакует каждое слово, как дорогое вино, а в его голосе слышится насмешка.

— …дочь влиятельного босса русской мафии. Самого Владимира Лисовских, представляете?

Смех. Низкий, утробный, мерзкий смех расползается по залу, заставляя меня вздрагивать. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, но пытаюсь не шевелиться, не выдать свой страх и отчаяние. Он, они все, наслаждаются моим унижением.

— Не понимаю, — он театрально разводит руками, — как такая нежная роза могла оказаться на этом аукционе невест?

Новый взрыв смеха. Меня тошнит от каждого звука, от каждого лица, направленного на меня. Меня выворачивает от этой ситуации, от этих мерзких рож, от их похотливых взглядов. Я – дочь влиятельного босса, моя семья имеет вес в этом городе, но сейчас я здесь, на сцене, выставленная на продажу, как скотина.

— И, — голос ведущего становится ещё более грудным, — в свои двадцать два года Милана девственница. Не тронута.

Он выделяет каждое слово, словно описывает редкий бриллиант. "Девственница"… Это слово звучит здесь как приговор. И я вижу это в глазах других девушек, стоящих рядом со мной на сцене. В основном, в их взглядах читается смесь сочувствия и жалости. Что им остаётся, как не посочувствовать?

Девственность – это клеймо, означающее, что меня может купить самый отъявленный подонок, самый извращённый садист. Ведь для таких забрать невинность – особый трофей.

В груди перехватывает дыхание. В горле встаёт ком. Я еле удерживаю себя от того, чтобы не рухнуть на пол. Нужно дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я должна оставаться сильной. Ради Алекс. Ради Дэйва. Ради себя. Если я сорвусь, нас всех ждёт погибель.

Аукцион начинается. Девушек передо мной разбирают быстро. Их лица напряжены, но, в то же время, в них проскальзывает какая-то тихая, безнадёжная покорность. Каждая уходит со своим покупателем, как проданная вещь. Вот блондинку с полными губами тянет за руку какой-то толстяк с лоснящимся лицом, а брюнетку с вызывающим взглядом грубо хватает под локоть старик, увешанный золотом, как новогодняя ёлка.

Я смотрю на всё это, и меня выворачивает наизнанку. Это происходит в реальности, прямо здесь, передо мной. Я в этом участвую. Не по своей воле, конечно, но это не меняет сути. Я – товар.

И вот, наступает моя очередь, я чувствую это нутром, как ожог, оставленный на коже. Ведущий поворачивается ко мне, в его глазах – холодный интерес.

— Итак, господа, — он обращается к залу, как к стае голодных волков, — какая будет первоначальная цена за эту редкую жемчужину? Кто первый?

Софиты раскаляют мою кожу, а я пытаюсь отгородиться от происходящего, превратиться в статую, в бездушную куклу, не замечать с каким вожделением поглядывают на меня эти ублюдки. Как спорят, перекрикивают друг друга, выкрикивают моё имя, цену, которую готовы за меня отвалить. Кажется, они торгуются не за живого человека, а за породистую кобылу, которую можно выгодно пустить на случку. Мне хочется закрыть уши, глаза, раствориться в воздухе, представить, что всё это происходит не со мной, что я где-то далеко, в другом измерении, где нет ни мафии, ни аукционов, ни похотливых взглядов. Но я стою неподвижно, сжимая в руках атласный подол платья, цепляясь за него, как за спасение. Это единственное, что удерживает меня в этой душераздирающей реальности.

И тут я вижу его.

Волна необъяснимого ужаса пронзает меня, когда мой взгляд сталкивается с его глазами. Странный мужчина, судя по всему, итальянец. Высокий, широкоплечий, с тёмными, практически чёрными волосами, контрастирующими с идеально выглаженным белоснежным воротником рубашки. Его костюм сидит безупречно, подчёркивая мощную фигуру. Но дело не в этом. В его глазах, цвета насыщенного коньяка, на мгновение проступает такая ненависть, такая всепоглощающая тьма, что меня охватывает озноб. Это не просто неприязнь, это животная злоба, которая заглядывает в самую душу, вытаскивая на поверхность все мои страхи. Дыхание замирает, я не могу от него отвести взгляда, я будто прикована к нему невидимой силой.

Он встаёт с места, и движение это плавное, змеиное, но в то же время исполненное внутренней силы. Его низкий, бархатный с хрипотцой голос обволакивает зал, заставляя смолкнуть на полуслове самых рьяных спорщиков.

— Два миллиона долларов, — произносит он, неотрывно глядя на меня.

В уголках его губ появляется усмешка, холодная и самодовольная. Где я его видела? Не могу вспомнить. Образ ускользает, но он кажется мне таким знакомым, до боли в висках знакомым. Красивый итальянец, но такой же дикий, как и его цвет глаз, и, я уверена, такой же жестокий. Он как хищник, выбравший жертву и уверенный, что она никуда не денется. Он смотрит на меня, как на вещь, которую он уже присвоил, словно со мной уже всё решено.

Ведущий, очнувшись от мимолётного ступора, облизывает пересохшие губы. Его глаза загораются алчным блеском. Два миллиона долларов – это крупная сумма, даже для этого места.