Повисла тишина, густая и давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Алекс и моим собственным надрывным всхлипом. Затем тишину разорвал звук открывающейся двери. Мы оторвались друг от друга. В дверном проёме стояли врачи. Их лица… их лица были бесстрастными, но в глазах читалось скорбное сочувствие, от которого становилось ещё хуже. Они избегали нашего взгляда.

Врачи внесли носилки. Движения их были отточенными, профессиональными и от этого ещё более пугающими. Они действовали так, словно всё это было привычной, рутинной процедурой. Словно каждый день они сталкивались с подобным насилием, с подобной трагедией.

Они переложили маму на носилки. Она была безвольная, как сломанная кукла, как пустая оболочка. Прежняя мама, сильная и красивая, исчезла, оставив лишь жалкое подобие себя. Её тело было таким хрупким, таким неживым, что казалось, будто она вот-вот рассыплется в прах.

Затем произошло то, чего я боялась больше всего. Один из врачей взял белоснежную ткань и медленно, с какой-то зловещей торжественностью, накрыл ею маму. Сначала ноги, потом тело, и наконец… лицо. Последний кусочек мамы, который я могла видеть, был скрыт под этой белой пеленой. Мир померк, и я поняла, что это значит. Мамы больше нет. Она умерла.

В моей душе словно что-то сломалось. Вся та боль, весь тот страх, всё то отчаяние, которое я сдерживала, вырвалось наружу. Я увидела комнату. Кровь… повсюду была кровь. На на полу, на кровати, даже га стене. Её было так много...

Мир перевернулся. Тошнота подступила к горлу, сдавливая его, не давая дышать. Меня затрясло. Я содрогнулась и меня вырвало. Снова и снова. Желудок выворачивало наизнанку, извергая всё, что было внутри.

Я слышала звуки вокруг себя, но не могла их разобрать. Я слышала дикий, нечеловеческий вопль Дэйва. Он был полон боли, ярости, отчаяния. Слышала истерику Алекс, её плач стал каким-то неистовым, безудержным. Но я не могла пошевелиться. Не могла ничего сделать. Кажется, мой желудок никогда не успокоится, он просто хотел вырвать самого себя, вырвать всю боль, весь ужас, который терзал мою душу.

Сквозь пелену тошноты и ужаса я услышала слова Дэйва. Его голос дрожал от ненависти, от неконтролируемой ярости. Слова были произнесены глухо, сдавленно, но каждое из них врезалось в мою память.

— Он… поплатится… за… всё!

Пятнадцать лет назад

Золотой свет просачивается сквозь алые, тяжёлые шторы, заливая солнечными зайчиками наш обеденный зал. Этот утренний ритуал – святое. Каким бы безумным ни был Бруклин за крепостными стенами нашего дома, здесь, внутри, царит безмятежность.

Вдыхаю аромат свежей выпечки и крепкого кофе. Пахнет безопасностью, пахнет домом. Наш дом – настоящий дворец. Отец не жалеет средств на роскошь. Мраморные колонны, хрустальные люстры, картины старых мастеров – всё кричит о власти и влиянии Себастьяна Росси. Это его мир, его правила. И я надеюсь, что однажды он станет моим.

Отец сидит во главе стола, в чёрном, идеально выглаженном костюме. Он выглядит, как король. Тёмные, аккуратно зачёсанные волосы, открывающие волевой лоб. Но главное – глаза. Коньячные, пронзительные. Такие же, как у меня. Я им горжусь. Стараюсь во всем ему подражать.

Мама, Лукреция, сидит напротив, воплощение элегантности. Высокая причёска подчёркивает её аристократичные черты лица. Изумрудное платье идеально подходит к её зелёным глазам. Она лениво помешивает кофе и наблюдает за нами. Ей нравится видеть нас вместе. Наверное.

Справа от отца сидим мы с Энрико. Энрико, мой младший брат, как всегда чем-то недоволен. Ковыряет вилкой в тарелке, хмурит брови. Ему пятнадцать, переходный возраст даёт о себе знать. Он всегда был недальновидным и вспыльчивым. Те качества, которые я презираю в людях, и они, к несчастью, достались моему брату.

Я смотрю на отца, стараясь запомнить каждое его движение, каждое слово. Он для меня – пример, мой герой. Я впитываю его мудрость, его силу. Скоро и мне предстоит стать частью этого мира.

— Кассиан, мне нужно с тобой поговорить, выйдем в сад после завтрака, хорошо? — смотрит на меня отец и делает глоток из чашки.

Его взгляд, как всегда, пронзительный, оценивающий. Интересно, что он задумал на этот раз? Я хмурюсь. Неужели снова очередная помолвка с очередной девицей навязанная матерью? Эта мысль раздражает. Я должен думать о делах синдиката, а не о том, как произвести впечатление на очередную куклу для брака.

Делаю глубокий вдох под пристальным взглядом отца, стараясь скрыть своё недовольство, и произношу ровным, бесстрастным голосом:

— Хорошо, отец, как скажешь.

Я невольно оглядываюсь на мать. Она недовольно кривит губы, будто лимон съела. Явно испытывает раздражение от того, что все претендентки, которых она мне предлагает в жёны, не вызывают во мне ни малейшего интереса. Как будто это моя вина!

Они, конечно, хорошенькие, настоящие дочери итальянской мафии, безупречные. У многих смуглая, идеальная кожа, пронзительные, карие глаза… Но все они, как забитые мышки… Скучно. И матери не нравится, что мне, будущему капо, нужна такая, которая может вставить хоть одно грёбанное слово в протест мне. Это было бы забавно, что ли. Но нет, они – идеальны. Идеальные куклы, готовые на всё, стоит мне только пальцем щёлкнуть. Где найти ту, в которой будет хоть искра жизни, хоть капля бунтарства? Куклу на трон не посадишь.

— Энрико, — отец поворачивается к брату и вырывает меня из вороха мыслей. — Сегодня у тебя занятия с синьором Витали. Не забудь. Твои манеры оставляют желать лучшего.

Энрико кривится в недовольной гримасе. Конечно же, Энрико не выглядит как сын капо. Не может сдержать своих эмоций, он рвётся всюду, доказать свою значимость, важность. Но стоит кому-то наступить ему на хвост, так он скулит, прикрываясь мной или отцом. Жалкий.

Но я не испытываю к нему презрения, просто… он не годится быть капо. Нашему синдикату нужны стойкие, жестокие и беспощадные лидеры. Энрико не такой. Поэтому вся надежда отца только во мне. И я оправдаю его надежды.

К нам подбегает моя младшая четырёхлетняя сестрёнка и дёргает отца за рукав.

— Папа… — её тоненький голосок заполняет пространство, а огромные коньячные глаза, как и у всех нас, смотрят на отца с восхищением и благоговением, чего не скажешь о матери. Мать занята только собой и своим фасадом. Она – ледяная королева, для которой чувства – это слабость.

— Мы сегодня покатаемся на горке? — её умоляющие глаза расширяются ещё больше. Элеоноре жутко не хватает внимания родителей, мы это понимаем, но, к сожалению, у нас у всех свои заботы, а мать… Мать не привыкла выражать нежность и признание. Единственное, что она считает важным – рождение наследника, что она уже выполнила с лихвой, а любить и дарить ласку кому-то она не собиралась. Их брак с отцом был тоже по расчёту, для укрепления власти, поэтому… это было закономерно. Но видеть, как Элли тянется к родителям, а получает лишь холодность, больно.

— Элли, прости, солнышко, но сегодня очень много дел, давай в другой раз, хорошо? — отвечает отец, и нежно касается её щеки. В этом жесте есть тепло и любовь, но его катастрофически мало.

Элли вздыхает, и садится за стол, рядом с нами. На её лице читается разочарование. Я сжимаю кулаки под столом. Ненавижу, когда ей грустно. Я поймал её взгляд, подмигнул и показал жестом, что после завтрака я отведу её покататься на горке. На её лице расцвела счастливая улыбка, и мне стало немного легче.

Наконец-то, формальный семейный завтрак закончился. Отец встал со стола и, глядя на меня, сказал:

— Выходи в сад, я спущусь к тебе через десять минут, хорошо?

Я встречаю взгляд отца и киваю. Он всё понял. И, встав со стола, отец выходит, пожелав всем хорошего дня – очередная формальность. Элли провожает его взглядом и тихо вздыхает, спрыгивая со стула.

— Элли, милая, спускайся в учебный зал, тебя уже ждёт синьор Алессандро, — произносит мать, даже не удостоив дочь взглядом. Имя учителя рисования звучит вычурно, как всегда. "Алессандро Бруно" – он скорее получит прозвище "Кисть Дьявола", чем просто синьор.