— Хочу тебя… — хриплю я, не узнавая собственный, надломленный голос, словно говорю это не я. — Я хочу тебя всем своим существом…

Она смотрит на меня снизу вверх, её глаза затуманены от желания, зрачки расширены. Она молчит, лишь покусывает нижнюю губу, и от этого простого жеста кровь закипает в моих жилах.

Она словно пытается сдержать слова, которые могут сорвать все мои внутренние предохранители к чёртовой матери. Эти глаза такие манящие, что я понимаю: я тону в них, без остатка, без надежды. Но я не могу сегодня трахнуть её, лишить её девственности. Не сегодня. Я не могу позволить себе эту слабость.

Мне нужно время, чтобы осмыслить свои чувства, понять, что я вообще от неё хочу, и что хочу от себя самого. Мне нужно обдумать свою месть, решить, что делать с её братом. И, самое главное, что делать с ней, после того, как я её трахну? Что будет потом?

Понимаю, что не смогу отпустить её. Оставлю себе. Но в качестве кого? Любовницы… женщины… жены? Серьёзно? Я думаю о ней в таком ключе? Что я вообще творю? Что она со мной сделала?

Но в то же время я понимаю, что мне жизненно необходимо освобождение. Член горит, требуя её, призывая к удовлетворению. Я должен ощутить это облегчение, иначе сгорю от похоти, превращусь в пепел. Чёрт возьми, я ведь думаю только об этой рыжей бестии. Я физически не могу трахать другую, когда перед глазами стоит только она, её дразнящая ухмылка, её горящие глаза.

Она меня сломала, эта дочь моего врага. И я уже не знаю… есть ли смысл собирать себя заново, склеивать разбитые осколки, или оставить всё, как есть, принять эту новую, безумную реальность?

Я отрываюсь от неё, и дрожащие пальцы задевают пряжку ремня. Расстёгиваю ширинку, не в силах отвести взгляда от Миланы. Она сжимается на кровати, пытаясь прикрыться одеялом, но я, с нескрываемым раздражением, срываю его и швыряю в угол комнаты.

К чёрту!

— Но… ты ничего не выполнил. Я не буду спать с тобой! — этот хриплый шёпот – жалкая попытка сопротивления, и я не могу сдержать короткий, жёсткий смешок. Неужели она и правда думала, что это остановит меня?

— Расслабься, — заверяю её, хотя знаю, что это ложь. Я и сам далёк от расслабления. — Я не трону тебя… сегодня.

И она… просто наблюдает. Наблюдает за тем, как я, стоя в полумраке, достаю свой твёрдый, пульсирующий член. Я сжимаю его, грубо, до боли, доводя себя до грани. Даже в темноте она должна видеть его силуэт. Я стою спиной к слабому лунному свету, который освещает её, но скрывает меня от неё. Хотя, что я тут скрываю?

Я чувствую, как она застывает. Её глаза расширяются от ужаса, но вместе с ним… и от чего-то ещё. Любопытства? Жажды? Это безумие.

Я снова смеюсь, коротко и безумно. Она выглядит такой чертовски милой, чертовски беззащитной, как маленький, испуганный лисёнок, загнанный в угол. И от этой мысли что-то болезненно сжимается внутри.

Начинаю медленно двигать рукой вверх и вниз по всей длине члена, с яростью, с отчаянием. Ненавижу себя за это. Ненавижу её за то, что довела меня до этого. Милана не сводит с меня взгляда, старается отвернуться, спрятаться, но не может. Любопытство, как и моё желание, сильнее её. Её взгляд то и дело скользит вниз, к моему паху. Я чувствую на себе её взгляд, и это подстёгивает меня, разжигает желание ещё сильнее.

Я чувствую – осталось всего несколько сильных движений, и я сорвусь. Я уже потерял над собой контроль, чёрт бы её побрал. Снова придётся нести ей глупую розу. Второй раз за сегодня я занимаюсь этим дерьмом, как жалкий подросток. Это унизительно, и в этом виновата только она!

Делаю последний, жёсткий рывок, и из моей груди вырывается приглушённый рык. Я кончаю, извергая сперму прямо на её кожу, и вижу, как она попадает ей на живот, на пах, прямо над аккуратным треугольником волос.

Милана дёргается, пытается встать, соскочить с кровати, оттереть это от себя, но я не позволяю ей.

Хватаю её за плечи, прижимаю обратно к матрасу, удерживая её силой. Она должна чувствовать это. Должна понять, что теперь она помечена, что она – моя.

— Хочу, чтобы на твоей коже осталась моя сперма! — шепчу ей в лицо, наблюдая, как она кривится, словно от омерзения. Но это не только отвращение. Я вижу, как в глубине её голубых глаз мелькает какая-то тень, какое-то тайное, постыдное желание, которое, скорее всего, пробудилось только сейчас, со мной. Это её развращает, и делает ещё больше моей.

— Я научу тебя всему, что происходит между мужчиной и женщиной, и поверь, в этом нет ничего мерзкого или отвратительного! — говорю я, опускаясь ниже, размазывая свою сперму по её животу, по её нежной груди, по каждой клеточке её тела. Хочу, чтобы она впиталась в её кожу, чтобы пахла мной. Чтобы чувствовала, что она – моя.

— Ты ненормальный! — шепчет она, закрывая глаза, позволяя мне, почти с нежностью, размазывать свою сперму по коже.

— Возможно… Но это, чёрт возьми, твоя вина, мой лисёнок!

Я отрываюсь от неё и смотрю на это лицо, пытаясь впитать каждую чёрточку, каждую линию, каждый изгиб. Время словно замирает, и в этом застывшем моменте я вижу всё: нежность, упрямство, страсть, ярость – целый калейдоскоп эмоций, отражающихся в этих голубых глазах. Что со мной происходит? Эта чертовка въелась в кровь, пустила корни глубоко внутри, и я… не хочу от этого избавляться. Я понимаю, что должен. Разум кричит о последствиях, о вражде, о невозможной пропасти между нами. Но сердце… оно хочет другого. Оно тянется к ней, как мотылёк к пламени, даже зная, что сгорит.

Бросаю последний взгляд на розу, одиноко лежащую на тумбочке. Завтра придется принести ей ещё одну… если я снова не кончу, думая о ней. Это какое-то проклятье. Даже проблемы с синдикатом, с этой чёртовой пристанью, с поставками оружия – всё это меркнет и отступает на второй план перед навязчивыми мыслями о ней. Она слишком желанна, эта маленькая лисичка.

Ухожу. Мне нужно уйти, чтобы просто не видеть её, не слышать её запах, не ощущать её вкус, который всё ещё чувствуется на языке. Она меня тоже ненавидит… или, по крайней мере, пытается убедить себя в этом. Но я вижу, как она меня хочет. Это влечение взаимно, хоть она и отчаянно пытается сопротивляться. Эти попытки слишком слабые, будто какие-то… отчаянные.

Или мне просто хочется так думать и я выдаю желаемое за действительное?

— Роза… без шипов?!

В последний момент я оборачиваюсь, держа руку на ручке двери, и вижу её. Она сидит на кровати, ноги поджала под себя, скрывая пышную грудь, прямо как маленький испуганный ребёнок. Кудрявые волосы растрепались, частично скрывая её плечи, ключицы. Роза уже лежит на её кровати, как предвестник новой встречи. Бросаю взгляд на окно… уже почти утро. Рассвет окрашивает комнату в мягкие оранжевые тона, и я даже могу разглядеть эти милые веснушки, рассыпанные по всему её телу. Её кожа будто горит в смущении, а рыжие волосы кажутся слишком яркими, словно объятые пламенем.

«Что же в ней такого идеального… что?» — задаю вопрос себе я, но понимаю, что это всего лишь жалкая попытка принизить её привлекательность в моих глазах, хоть как-то оправдать свою одержимость. Она кажется слишком нереальной… какой-то… невозможной.

Я усмехаюсь.

— А что тебя смущает, лисёнок? Я не хотел, чтобы ты поранилась. Можно сказать... забочусь о тебе!

Не могу сдержаться от ехидной улыбки. Эта игра – часть нашей странной, извращённой связи.

— Ты серьёзно сейчас? — её голос повышается на тон, и эти голубые глаза… да они бы заморозили меня, не иначе. Но я любуюсь, мне это нравится. Она прекрасна даже в гневе. — Ты сам поранил меня этими шипами, а теперь… не хочешь, чтобы я поранилась? Ты чёртов лицемерный индюк!

Последнее она почти выкрикивает, от чего её тело вздрагивает, и я невольно вижу, как часть полушарий показывается наружу. Она слишком соблазнительная. Невольно сглатываю больше слюны, чувствуя, как во мне просыпается голод. Готов наброситься на неё в ту же секунду, перекинуть на спину и утонуть в её теплом, податливом теле. Но я ничего не предпринимаю, удивляясь своей выдержке.