Слишком долго я ждал этого момента, вынашивал его в каждом своём вздохе. Момента, когда нанесу Владимиру Лисовских сокрушительный, неотвратимый удар.

Он заплатит за смерть моего отца, за ту дыру, что образовалась в моей душе после его потери. Отец был единственным родным мне человеком, единственной опорой в этом жестоком мире. И теперь Лисовских ответит за это жизнями своих детей, а затем и собственной.

— Итак, господа, — голос ведущего, пропитанный фальшивой учтивостью, звучит как выстрел. Хищники в зале, как по команде, обращают свои алчные взгляды на ведущего, но я не спускаю глаз с Миланы. — Какова будет первоначальная цена за эту редкую жемчужину? Кто первый?

Внутри меня зарождается звериный рык. Хочется закричать, что эта рыжеволосая дьяволица – моя, что она принадлежит мне безраздельно.

Сжимая зубы до скрипа, я сдерживаю рвущиеся наружу эмоции, наблюдая, как эти похотливые самцы торгуются за неё, как за кусок мяса. Выкрикивают её имя, называют цену, которую готовы отвалить за её тело. На моем лице расцветает улыбка предвкушения. Я знаю, кому она будет принадлежать, кто её купит и сделает её жизнь нескончаемой пыткой.

Терпение лопается, как натянутая струна. Я больше не могу ждать, не могу спокойно наблюдать за этой грязной сделкой, где она выставляется на всеобщее обозрение.

Мой взгляд скрещивается с её. Кажется, она замечает, что я не свожу с неё глаз. Её голубые глаза, полные тревоги и непонимания, приковываются ко мне, словно я змея, заворожившая её своим гипнотическим взглядом.

Ненавижу, блядь, ненавижу всё, что олицетворяет эта девушка. Её голубые глаза, её рыжие волосы, всё в ней – это напоминание о моей утрате, о том, что у меня отняли. Мой отец заплатил собственной жизнью за мимолетную любовь к ее шлюхе-матери. Мерзкой, глупой шлюхе.

Я замечаю, как её глаза расширяются, как в них вспыхивает животный ужас. Она, кажется, видит во мне эту ненависть, ту самую пропасть, что разделяет нас. Это прекрасно. Пусть знает, что её ждёт впереди.

Я поднимаюсь. Медленно, плавно, неотвратимо, продолжая сверлить её взглядом. Я пригвождаю её к месту, не давая шанса отвести от меня взгляд. Пусть знает в лицо своего хозяина, своего будущего мучителя.

— Два миллиона долларов, — произношу я, и мои губы расплываются в циничной усмешке.

Шок. Замешательство. В её глазах читалось отчаянное желание осознать, в чьи руки она попадёт. Но она знает меня, я уверен в этом. В наших кругах сложно было не слышать моё имя, выжженное огнём на репутации. Она не исключение. Я буду наслаждаться её ужасом, упиваться им, пожирать его.

Ведущий облизывает свои губы, а его глаза загораются хищным блеском.

— Два миллиона! Кто больше, господа?! — Он оглядывает зал, предвкушая куш.

Я стою на месте, не в силах оторвать взгляд от Миланы, предвкушая тот момент, когда она окажется в моей власти, в стенах моего дома. Зал затихает, будто ощущая исходящую от меня мрачную энергию, энергию опасности. Все застыли, смотрят на девушку, словно она сейчас попадёт в лапы дьявола. Они правы. Это её приговор. Отсюда она не уйдёт ни с кем, кроме меня. Она – моя вещь, моя собственность, моя месть. Полностью принадлежит мне.

Ведущий откашливается, и его голос звучит слишком громко в моих ушах.

— Два миллиона долларов – раз! Два миллиона долларов – два! Два миллиона…

Он замирает на мгновение, обводит жадным взглядом молчаливую толпу и, убедившись, что никто не собирается перебивать, выкрикивает:

— Продана!

Я выдыхаю. Наконец-то. Милана у меня в руках. Вот и всё. Ведущий, словно очнувшись, пытается подать ей руку, но я вижу, как девушка застыла в шоке, словно окаменела. А руку этого ведущего мне хочется отрубить, чтобы он и думать забыл о том, чтобы касаться того, что принадлежит мне. Но она не принимает его руку, её глаза прикованы ко мне.

«Хорошая девочка»

Улыбка расползается на моем лице, я не в силах сдержать самодовольства. Мой план идеален, и он срабатывает, как швейцарские часы.

— Ваше имя, сэр?

Я смотрю на ведущего холодно, отстранённо. Скажи спасибо, что не притронулся к ней, иначе костей бы не собрал.

— Кассиан… Кассиан Росси! — произношу я твердо, чеканя каждый слог своего имени.

Мой взгляд продолжает сверлить Милану, и, кажется, с её губ слетает беззвучное "О, Боже". Я не могу сдержать усмешки. Эта сучка поняла, кто перед ней. Значит… она уже знает, что её ждёт. Какая умничка.

Терпение на исходе, и я медленно направляюсь в самый центр зала. Мои люди, тенью следуя за мной, образуют вокруг меня щит. А Милана застыла на месте, но потом я вижу, как она, сжимая руки в кулаки, спускается со сцены, отчаянно пытаясь сдержать ужас на своём лице.

Эти её жалкие попытки самоконтроля только забавляют меня. Она подходит всё ближе, и я не могу отделаться от чувства, что с каждым её шагом до моих ноздрей доносится её запах… чертовски сладкий, какой-то… невинный. Я ненавижу сладкое, но невольно вдыхаю поглубже, кажется, этот запах заполняет всё моё нутро, концентрируется даже на языке. Хочется выругаться, но я стою неподвижно, неотрывно наблюдая за ней.

И когда она подходит совсем близко, её выдержка дает трещину, она падает к моим ногам и… её рвет. Слабость. Отвратительно.

— Мерзость… — произношу я холодно, даже брезгливо.

Она слышит это и, когда ей удаётся успокоить желудок, поднимает на меня свой взгляд голубых глаз. Испуганный, но ещё хранящий искры непокорности.

— Ну здравствуй, дочь шлюхи! — произношу я, смакуя каждое ругательство.

Милана у моих ног. Там ей и место. Но чёрт, мне нужно видеть её ближе, заглянуть ей в душу, вытащить все её страхи на поверхность, выставить их на всеобщее обозрение.

Достаю из пиджака сигару, мои люди тут же подносят огонь. Закуриваю, продолжая смотреть на неё сверху вниз, оценивая её, как кусок мяса. Этот порыв становится непреодолимым, и я приседаю на корточки. Наши лица теперь в нескольких дюймах друг от друга.

Её запах… Сладкий, чертовски сладкий, дурманящий, несмотря на всю мою ненависть к слащавости ударяет в голову. Снова вдыхаю его, позволяя запаху заполнить всё моё существо.

Я не могу отделаться от навязчивой мысли, что рассматриваю её слишком жадно, даже неприлично. Каждая деталь её внешности, даже самая незначительная, приковывает моё внимание, вызывая какую-то болезненную одержимость. И, кажется, она отвечает мне тем же: изучает, сканирует, пожирает взглядом, словно стремясь поглотить каждую мою черту, каждое выражение лица. Этот взгляд настолько проникающий, что я чувствую его под кожей.

Между нами вибрирует ощутимое напряжение, плотное и почти осязаемое, как электрический разряд перед грозой. Я не в силах унять эту дрожь, да и, признаться честно, не особенно стремлюсь к этому.

Меня терзает необъяснимое желание понять, что же такого увидел отец в её матери? Чем эта шлюха смогла его так обворожить? Но передо мной не она, а это рыжее... недоразумение.

Кожа у Миланы настолько светлая, почти прозрачная: сейчас, когда она находится так близко, видно, как от каждой эмоции её щеки покрываются румянцем. И как она сейчас раскраснелась! Розовые губы слегка приоткрыты, словно ей не хватает воздуха. Замечаю россыпь веснушек, покрывающих её милый, почти детский носик. Чёрт, какого хрена я так думаю? От её волос невозможно оторвать глаз. Они такие необычные, слишком яркие. Хочется намотать их на кулак, причинить ей боль, чтобы не раздражала меня своим существованием. А глаза… льдисто-голубые, в глубине которых мерцают тёмно-синие ободки радужки и белые блики, как маленькие лучики.

Меня окатывает такая волна негодования и ненависти, что я почти захлёбываюсь собственными чувствами. В этой девушке сконцентрировано всё то, что я ненавижу.

— И где же обещанная внешность матери-шлюхи? — выдыхаю дым сигары ей прямо в лицо, пытаясь уничтожить этот взгляд, проникший в самую душу. Закрой глаза, сука, закрой их!