Она ухмыляется, развлекаясь, будто я – глупая девчонка, которая верит в силу слова.

— Ты думаешь, что слова имеют значение? — её голос пропитан насмешкой. — Заходи за ширму.

— Вы что, серьёзно собираетесь меня проверять? — вырывается у меня болезненный стон из груди, а холодный пот мгновенно покрывает моё тело, несмотря на духоту в помещении. — Мы же не в средневековье…

— Молчать! — рявкает она так, что у меня звенит в ушах. Её крик – как удар, заставляющий меня съёжиться.

Конечно, им нужна девственница. Это повод выручить за меня побольше, повод и дальше продолжать эти мерзкие аукционы для привлечения "особых клиентов". Я – всего лишь приманка.

— Заходи! — звучит её безапелляционный голос, который я уже ненавижу. Я понимаю, это её работа, она – винтик в этой чудовищной машине. Но… в ней нет ничего человеческого, только лёд и пустота. Эта женщина – часть этой мерзкой системы, и единственное, чего я ей желаю в этот момент, того чтобы её переехал грузовик, и раздавил всмятку по асфальту Нью-Йорка, в самый разгар утра. Я даже почувствовала, как смакую этот момент, как представляю её раздавленную голову, превратившуюся в кровавое месиво под колёсами. Но пытаюсь отогнать от себя эти мрачные мысли. В моей жизни было много людей, которых я ненавижу. И если бы эти люди исчезли в один миг, мир от этого стал бы только лучше.

— Я не буду, разве недостаточно моих слов? — это последняя попытка достучаться до её души, если она вообще у неё имеется. Я умоляю её своим взглядом, но в ответ вижу лишь безразличие.

Она хватает меня с силой за руку и тащит за ширму. Я оказываюсь в небольшом помещении, скрывающем меня от всех посторонних: от девушек, ожидающих своей участи, от мерзких организаторов этих торгов, от вышибал, готовых силой заставить любого подчиниться. Здесь только я и она, тет-а-тет с самой мерзостью.

— Раздвигай ноги! — командует она, и я вижу, как она надевает стерильные перчатки.

В перчатках её руки кажутся ещё более отвратительными. Я оглядываюсь. Здесь нет гинекологического кресла. Что за извращённый способ проверки на девственность?

Она словно читает мои мысли и отвечает мне холодным тоном:

— Ты думала, тут тебе положен королевский приём? Я могу пальцами понять, трахалась ты или нет, так что, поднимай свою юбку и раздвигай свои ноги!

Моё тело начинает мелко дрожать, но не от страха, нет. Я хочу её убить. Я хочу взять пистолет, и пристрелить её. Даже если бы она была на расстоянии, моя пуля попала бы в цель. Я знала это наверняка, я идеальный стрелок. Но на этом аукционе… шансы пронести оружие просто испарились. Я беспомощна, я слаба и уязвима. А они все этим пользуются.

И у меня нет никакого другого выбора, как использовать своё невидимое оружие – моё спокойствие и принятие ситуации. Я беру себя в руки, выпрямляю спину, и, не отрывая от неё взгляда, медленно поднимаю подол своего коктейльного платья, демонстрируя свои округлые бёдра и тонкую ткань атласных трусиков, в тон моему платью. Демонстрация. Я даже не знаю, кто я в этот момент – жертва, или победитель.

Она наклоняется и отводит мои трусы в сторону. Дыхание учащается. Меня никто и никогда так не трогал. Это просто высшая точка мерзости, но я стискиваю зубы, чувствуя, как её палец входит в меня, исследуя стенки моего влагалища, словно там вовсе не влагалище, а какая-то марианская впадина, готовая поглотить всю грязь этого места.

Она вытаскивает палец, и я выдыхаю. Всё… я пережила ещё одно унижение. Я не сломана, я живу дальше. Она отдёргивает мои трусы и ткань платья обратно. Я вижу, как на её лице появляется одобрительная улыбка.

— Да, действительно девственница, — говорит она таким будничным тоном, будто я свеженький хлебушек на прилавке, только-только из духовки.

Омерзение. Меня тошнит от всего происходящего. Хочется бежать, спрятаться, никогда больше не видеть эти лица.

— Становись теперь на весы, сейчас измерим твой рост и вес, и его соотношение…

Я сжимаю руки с такой силой, что на ладонях обязательно останутся следы в форме полумесяца. Обида – это деструктивное чувство, но как его побороть?

Сцепив зубы, я подхожу к ростомеру-весам. Вот она я, как на ладони, и никто не спросит о моём желании, и о моей потребности. Я словно заключила сделку сама с собой – нужно молчать, чтобы остаться в живых.

Я стою на весах, как товар на ярмарке. Как же мерзко это осознавать, но я позволяю ей делать свою работу. Она записывает что-то в свой блокнот. Её движения отточены, бесстрастны. Она – машина, запрограммированная на унижение.

Наконец, она убирает блокнот в карман и бросает через плечо:

— Низковата, конечно, всего 5 футов и 4 дюйма. Но девственность, возможно, компенсирует этот недостаток.

Я продолжаю следить за ней с тем превосходством и спокойствием, на которое только способна. Пусть она не видит мою боль, мою ярость. Моё тело здесь, но мой разум – нет. Он где-то далеко, в безопасном месте, где нет ни этой мерзкой женщины, ни этого аукциона.

— Ладно, можешь выходить… свободна! — произносит она отрывисто, как отрезает.

Не раздумывая, натягиваю свои туфли-лодочки, и пулей вылетаю из-за этой проклятой ширмы. Чувствую, как лёгкие судорожно втягивают воздух. Что ждёт меня дальше? Кто купит меня? И вступится ли за нас отец после продажи, или ему окончательно плевать на нас и кроме своей "Братвы" его больше ничего не интересует?

Я подхожу к свободной софе и усаживаюсь, разглядывая других девушек. Они кажутся такими же потерянными, как и я, но в их взглядах больше обречённости. Я знаю, что обязательно вырвусь из этой ловушки. Я, и моя сестра Алекс. Мы есть друг у друга. Только сможет ли спастись брат? Или, если мы вырвемся, его ждёт смерть? Я стараюсь об этом не думать, рассматривая помещение.

Закулисье этого "театра" – вычурное и отполированное до блеска, как дорогой гроб. Тяжёлый бархат драпирует стены, приглушая звуки и создавая атмосферу интимности, которая здесь совершенно неуместна. Хрустальные люстры, кажется, соревнуются друг с другом в роскоши, но их свет не рассеивает мрак, окутывающий это место. Позолоченные рамы картин скрывают скрытые камеры, я уверена в этом.

Это не театр, а мерзкий маскарад. Здесь продают не билеты, а судьбы, и зрители – богатые, влиятельные мужчины, жаждущие власти и обладания. Этот аукцион – не просто способ заработать деньги, это способ получить поддержку влиятельных семей мафии. Только не в моём случае. В моём случае это ультиматум: или мы на торгах, или жизнь брата.

Но я знаю, что даже если мы согласимся, гарантий нет. Ложь в мире мафии – оружие. Я вижу, как девушки украдкой переглядываются друг с другом, в их глазах – страх и надежда – две противоположности, которые отчаянно борются за первенство. Все они как бабочки, попавшие в паутину. И я одна из них.

— Все на сцену, быстро! — этот грубый окрик вырывает меня из оцепенения.

В этот момент я вижу, как в закулисье вваливается мужчина. Он средних лет, с тщательно зачёсанными назад тёмными волосами, отливающими неестественным блеском лака. Его лицо, с острыми скулами и тонкими, плотно сжатыми губами, кажется высеченным из камня – холодное и непроницаемое. На нем безупречно сидящий смокинг, подчёркивающий его властную осанку. Он небрежно машет руками, словно сгоняя скот на бойню, зазывая всех нас на сцену.

Ох, этот ад… Сцена, где куча похотливых, надменных мужчин будут оценивать "товар". Искать свою идеальную "невесту". Ту, что будет молчать, безропотно подчиняться, удовлетворять их самые мерзкие желания. Возможно, для многих семей этих девушек такая сделка – шанс на выживание, поддержка в виде этих отвратительных существ. Но лично для меня – это билет в один конец. Ненавижу! И осознание собственного бессилия душит меня лишая рассудка.

Девушки вскакивают с софы, как по команде. Они как куклы, дёрнутые за нитки. В их движениях – нервная суетливость, в глазах – смесь страха и обречённости. Все они одеты в эти унизительно одинаковые коктейльные платья пастельных оттенков. Все – как на подбор, идеальные и безупречные. Стройные фигуры, красивые причёски, профессиональный макияж. Но за всем этим лоском – пустота и отчаяние.