Хильсадар лишь покачал головой.

А во дворике, едва мы оказались на дорожке, он подхватил меня на руки. За его спиной распахнулись драконьи крылья.

– Оу! – охнула я. – Драконы так умеют?!

– Только некоторые... те, которым я дал особый состав, созданный мной.

Крылья ударили по воздуху, и мы ворвались в небо.

Небо над нами было другое: лёгкое, безграничное, и каждое движение крыла резало воздух и пело.

Коррин держал меня крепко не только руками, но и взглядом, и чем выше мы поднимались, тем меньше оставалось в груди страха от прошлой ночи. Было только «мы» и напряжённое, сладкое ожидание.

Он говорил тихо, на ухо, голос его был ровным, но едва слышно дрожал:

– Ты напугала меня больше всего в жизни, когда исчезла. Я… я не мог думать ни о чём, кроме тебя. Я боялся потерять тебя. И теперь… я не хочу ждать. Нет больше «завтра», нет «ещё немного». Если ты согласна – прямо сейчас, здесь, под звёздами – я хочу сделать тебя моей истинной. Сейчас. Если ты хочешь того же!

Слова падали в меня, как дождевые капли в потрескавшуюся землю.

И я ответила, не раздумывая – потому что всё внутри говорило то же самое:

– Я люблю тебя!

От собственных слов в меня врезалась дурная, радостная дрожь.

Я обхватила его шею, прижалась всем телом и сказала ему это ещё раз, шепотом, чтобы слушали только звёзды. Потом ещё, чуть громче… И засмеялась на этом пике счастья.

Кор, не теряя ни секунды, сжал меня в объятия, и мы сорвались вниз.

Я завизжала от захватывающего восторга.

В полёте он подрезал крыльями воздух так, что в ушах звенело, и я смеялась от головокружительного упоения.

Приземление было внезапным, но очень мягким.

Коррин спикировал на балкон, который, как оказалось, вёл в хозяйскую спальню его особняка.

Он внес меня в спальню, мягко, как будто я была хрупким сосудом, и в дверь за нами опустилась ночь.

Меня охватил какой-то странный трепет.

Я – женщина, которая знала о сексе многое, но в теле Надин я была девственницей, и это делало всё особенно трогательным: каждое прикосновение – открытие, каждый поцелуй – момент радости и доверия.

Хильсадар смотрел на меня так, будто прикасается не к любимой, а к святыне. Он осторожно стал снимать с меня одежду – его пальцы были бережны, как руки врача, как руки художника, и в каждом его движении было лишь одно намерение – любить.

Наши губы искали друг друга. Мысли отступили, остались только ощущения: тепло руки у лопатки, запах кожи, лёгкая дрожь в коленях, звук собственного сердца, громкий и не нуждающийся в объяснениях.

Коррин был терпелив. Он видел, как я вздыхаю, как нервничаю от чего-то, и давал мне время – пауза, поцелуй, снова пауза. Не торопил и не требовал. Он отдавал мне ритм. Мы как будто танцевали старинный ритуал: сначала знаки доверия, затем обмен дыханиями, дальше – маленькие открытия. Он учил меня дышать так, чтобы принять, а не сопротивляться; я отвечала, открываясь. Каждое наше прикосновение становилось поэтическим действием: нежность смешалась с страстью, осторожность с доверием.

Ночь была длинной. Мы не спешили, мы изучали друг друга, и в этом изучении не было суеты: было ласковое исследование – рук, губ, шёпота. Он вел, я следовала.

Руки дракона знали то, что нужно; его голос – это был мой маяк. В тот момент, когда боль от новизны неприятно царапнула между ног, дракон держал меня так нежно, что мир вздрагивал от полноты ощущений – от того, как за одним дыханием следовало другое, и каждое из них было клятвой: «Мы – одно целое».

Утро застало нас уже совсем другими: не потому, что что‑то изменилось в сути – а потому, что теперь у нас была связь, которую не сотрёшь словами: мы стали истинными. И это не абстракция. Это был тонкий магический узел, который образовался где‑то сердце и мягко циркулировал между резервами наших магических сущностей.

Я лежала на плече зажмурившегося Коррина и улыбалась.

Такого восхитительного секса у меня не было никогда! Ни с Артёмом, ни в фантазиях, ни в случайных прикосновениях – никогда! Но быть с Коррином – это больше, чем наслаждение: это единение, очищение и утверждение – словно три части одной картины под названием «Счастье», которые, наконец, сошлись и подарили особый смысл для моей новой жизни.

И теперь, под его ярким сиянием, мы лежали, обнявшись, слушая, как город пробуждается, и я знала: теперь у меня есть дом не только снаружи, но и внутри – и он называется «мы».

~УГРАС. Курортный городок Альпана. Пять лет спустя~

Сидя на нашей террасе с чашкой травяного чая, я смотрела, как Дин учит маленького Люциана рисовать драконов, («Крылья должны быть такими, дядя Дин! – возмущался карапуз, размахивая руками), и мысленно благодарила Небо, что оно дало мне возможность видеть и слышать это!

Настоящая Надин Танас умерла в том тёмном переулке. Задохнулась, молясь за брата. А потом… Кто-то сверху решил, что её молитва заслуживает ответа. Только не вернул ей жизнь. Вместо этого дал ей меня.

Уставшую, выжженную на Земле душу библиотекаря, которая даже не верила в чудеса… пока чудо не ворвалось в неё, как ураган.

Я не украла это тело. Я приняла его – как долг, как дар, как шанс.

И каждый день старалась быть достойной этого шанса. Ради Дина. Ради тех, кто теперь называет меня «своей».

Сегодня у нас – сбор. По традиции.

Грегори приехал с бочонком нового вина («Лунный янтарь», между прочим, теперь экспортируется в три провинции! Кто бы мог подумать, что наш «Злобик» станет виноделом в дополнение ко всем своим имеющимся талантам?!). Криста привезла пироги – её знаменитые яблочные, с корицей и каплей гречишного мёда, который так любил её маленький трёхлетний белокурый сынишка Люк. А Эван, как всегда, опоздал на полчаса, но зато прилетел с подарком: древним томом о магии связи между истинными, который, по его словам, «обязательно должен быть в каждой семье, где есть дракон».

А Кевин…

Мой Кевин.

Он не мой сын. Он – сын Коррина. Взрослый, сильный, с таким же прямым взглядом и той же склонностью молчать, когда сердце говорит слишком громко. Губернатор города Элерон, давно женат на своей истинной – Эммиэн, женщине с тихим голосом, но сталью в глазах. Кстати, такой же иной, как и я! И у них есть сын – тот самый Люциан, которому сейчас исполнилось шесть лет и который уже умеет вызывать искры на кончиках пальцев, когда злится, что ему не дают ещё одну конфету.

Между нами не было лёгкого пути. Ни у Коррина с Кевином, ни у меня с младшим Хильсадаром.

Долгие годы до меня отец и сын жили как чужие – разделённые долгом, болью и невысказанными обидами. Кевин считал, что его отец – холодный учёный, для которого чувства – помеха в расчётах. Что он отдал его в Четвёрку без сожалений. А Коррин… боялся, что сын его никогда не простит за желание жены, у которой он тогда пошёл на поводу.

Но всё изменилось в день перед нашей свадьбой.

Я тогда нервничала так, что всё летело из рук. Я даже чуть не разбила зеркало в спальне, видя переживания на лице Кора! Боялась, что он передумал, хотя такое невозможно – мы же истинные! И любимый признался, что всё из-за Кевина. Он хотел бы видеть сына, своего единственного родственника, рядом в этот день.

– Так в чём же дело?! Позови его!

И Коррин исчез.

Никто не знал, где он.

Только под утро Эван нашёл их – отца и сына – в старом саду поместья Хильсадар.

Они сидели на скамейке, молчали, но плечи их почти соприкасались.

Судя по всему, между ними был долгий и очень непростой разговор, но он привёл их к миру. Миру в сознании и душе.

Увидев Эвана, Кевин поднялся и сказал, обращаясь к отцу:

– Нельзя заставлять истинную ждать, папа. Полетели! Я хочу поприветствовать ту, кто вернул мне тебя!

И Коррин… впервые за много лет – заплакал.

С тех пор они говорят. Не каждый день, но – по-настоящему, с теплом и уважением друг к другу.