Судя по фотографиям в интернете, он сделал вывод, что восточный конец острова Лонг-Айленд отмечен кратковременным проникновением цивилизации. Она оставила после себя несколько полуразрушенных особняков на побережье, маяк, пляж, лечебницу да пару затронутых разложением городишек, где расположены летние домики богатеев, художников, писателей и прочих артистов. Завидев его все эти бездельники скривились бы от отвращения, прижимая к лицам ароматные платки.

На экране телефона он вбил название лечебницы и увидел один из тех готических особняков с островерхими крышами, которые стали символом пуританства. Это сооружение со скоплением кирпичных труб, маленькими окошками под острыми крышами и ромбовидными зарешеченными окнами, производило впечатление, будто машина времени перенесла тебя прямиком в темную эпоху первых переселенцев. Эпоху нескрываемого ужаса и охоты на ведьм.

Мужчина хлопнул дверцей, тряхнул головой, как промокший пес, и посмотрел на дорогу, по которой медленно ползли машины. Картина, привычная до тошноты: лес, заправка, круглосуточный магазин. Вдали от парковки, где стояло немало байков, горела голубая неоновая вывеска, обещая страннику горячий ужин и горячительные напитки. Воздух наполнен озоном и запахом бензина, а на вывеске написано название. Низкий голос прочитал полушепотом:

— "Лунный свет"... как трогательно.

Дождь сделал его прямые волосы еще более похожими на черные сосульки, что добавляло жутковатости его лицу. Но на улице не было никого, и это несказанно радовало. За последнее время пришлось разговаривать с таким количеством глупых людей, что он предпочел бы ни с кем не говорить следующие лет пять. Вот только шансов на уединение у него было не больше, чем шансов насладиться тем, как вся вампирская раса на этом континенте, да и на других возможно, одновременно заболеет, иссохнет и превратится в пепел. То есть шансы равны нулю.

Обычно он делал то, что хотел, и когда хотел. Скажем, сегодня вечером — остановился и пошёл в бар. Когда он зашел, люди за столиками примолкли на мгновение. Тишину нарушал только звон стаканов. Они могли легко посчитать его торчком в этой одежде — красная клетчатая рубашка промокла почти насквозь, как и черные джинсы. Капли воды катились с волос вниз по кожаной куртке. У длинной барной стойки сидели клиенты, отгородившись друг от друга молчанием и пустыми стульями. На стенах висели виниловые пластинки в позолоченных рамках.

В каком-то смысле он и был торчком. Ему и правда нравились чувства, которые выпивка пробуждала в годы юности — и до сих пор эта дрянь была по кайфу, хотя теперь приходилось смешивать виски с большим количеством льда и старой доброй кока-колой без сахара. Признаться честно, его неприятно удивлял тот факт, что он употреблял колу с виски чуть чаще, чем раз в неделю. Это являлось прежде всего стимулятором нервной системы, а он часто был вынужден работать сутки напролет и проводить бессонные ночи, расследуя дело.

Он оставался копом до мозга костей, поэтому странно, что такой человек наделил свои одинокие дни и ночи такой, мягко говоря, малоприятной чертой. Тем более, что он прекрасно помнил свои корни, знал о свойствах алкоголя и о последствиях его долговременного употребления чуть ли не больше, чем любой медик.

Надо заметить, что он вообще был довольно неприятным человеком. Вонючие химические опыты в ванной мотеля, когда он искал причину, по которой некоторые вампиры после ликвидации превращались в прах, а другие в обычных мертвецов. Эта загадка так и не была решена, вероятно, потому, что организм вампира подчинялся законам мистики, а не биологии. Хотя Софи утверждала обратное. Или дело в недостаточной информированности о возрасте его жертв и их родословной. Он вообще слишком часто пренебрегал такими мелочами, поэтому нуждался в напарнице.

После вонючих опытов шли размахивание полицейским значком и оружием, громкая музыка в машине, почти полный пофигизм в отношении всех остальных людей, склонность к поджогам, желчность, переходящая в сарказм, эмоциональная холодность. Виски — всего лишь ещё одна черта характера, всего лишь одна капля в этом черном колодце.

А вот женщины… Женщины редко пьют виски. А те, кто всё-таки пьёт, часто обитают в придорожных заведениях Лонг-Айленда. Они обычно оказываются сквернословными стервами, пропахшими сигаретным дымом, потом и каким-нибудь еще дерьмом, которое они курят и плохо это скрывают. От них несло дешевыми духами, которые волшебным образом умели наполнять собой любое помещение, несмотря на его площадь.

Справедливости ради, стоит отметить, что эти опытные дамы о нем думали ровно так же. Ему не помешало бы почаще смотреться в зеркало. Сквернословный стервец, любитель дешевых баров с сигаретой в зубах и ужасным одеколоном. Он приблизился к барной стойке и сделал максимально сложное лицо без тени улыбки, однако это не помогло.

Как обычно, одна из таких сучек в баре выбрала его для того, чтобы перекинуться парой словечек. Женщина пухлая, как поднявшееся тесто. Она была молодой и румяной. Эти любят, когда парни говорят круто и, в его случае, рассказывают полицейские байки. Чем фантастичнее, тем лучше. Стоит им рассказать, как ты вырвал какому-нибудь преступнику руку из сустава и засунул ему в задницу, и они твои до самого конца ночи. И всё же не стоит заходить слишком далеко. Даже они не настолько безумны, чтобы нормально относиться к маньяку, который убивает полумифических существ для того, чтобы ощущать себя по-настоящему живым и полезным обществу.

В минуты слабости к обществу смертных он испытывал ровно такие же чувства, что и к бессмертным. Один из них, возможно, был здесь и сидел в самом темном углу с нетронутым стаканом пива. Мужчина принюхался. Впрочем, не все чудовища прячутся также хорошо, как неприглашенные гости на вечеринке в яхт-клубе. Кстати, насчет вечеринок…

— О, мне нравится твоя кожанка и рубашка! Такой... Кроваво-алый цвет. — Она ждала ответа и не дождалась. — Ладно, молчун, давай сломаем этот лед. Я сперва угощу тебя выпивкой, а потом ты меня. Что тебе нравится?

— Виски.

В ответ бармен лишь отрицательно покачал головой, и женщина возмущенно воскликнула:

— В смысле? У вас нет виски? Это что за бар такой?

— Есть только пиво и «Лунный свет».

Мужчина спросил:

— Что еще за пойло?

— Наш фирменный кукурузный самогон по рецепту столетней давности.

Женщина устроилась на высоком стуле.

— Звучит так романтично…

Бармен произнес, не отрываясь от натирания стаканов:

— Дело здесь не в сивушно-мутном цвете, напоминающем бледное свечение Луны. Просто во времена Сухого закона подпольной дистилляцией в отдалённой местности занимались ночью. Этих людей звали Муншайнеры. Чтобы не привлекать внимание копов, они делали это при лунном свете. Рецепт не меняли со времен Сухого закона, ну так сколько вам налить?

Мужчина махнул рукой:

— Я, пожалуй, откажусь. А дамочке налейте.

В общем, он бы и дальше продолжил лениво болтать с этой милой дурочкой, сидя за барной стойкой, и тут в помещение вплыл, как тот корабль, что был вытатуирован на тыльной стороне его ладони, какой-то чересчур брутальный старик с седой бородой. Бармен заметил заинтересованные взгляды через плечо.

— А это Роб. Он наш смотритель маяка.

Мужчина понял, что это человек из Монток-Пойнт. Выглядел он навроде тех великовозрастных чудаков, которые во всем подражают героям Хемингуэя. На большом теле свитер грубой вязки, а на голове шапочка, едва прикрывающая большие уши, в одном из которых была серьга.

Дэвид посмотрел прямо в выцветшие серые глаза этого старика.

— Извините, я вынужден вас оставить.

Так что он поднялся из-за стойки и прошел, чтобы подсесть к этому старику, мимоходом подхватывая недоуменные женские взгляды. Глядя, как он приближается, бородатый начинает щуриться и уже открывает рот, вроде как собираясь выдать что-то умное. Голос его был прокуренным, недоверчивым и с сильным славянским акцентом.