У сцены ждет Елена Витальевна, в ее руках лента выпускницы. Директриса обнимает меня, гладит по щекам, накидывает на плечи праздничную канву. Мы не говорим друг другу ни слова, все уже сказано — годами, заботой, безграничной любовью.

Слава встречает меня у подножия технической лестницы, подает руку, держит так крепко, будто уже никогда не отпустит, а зал тем временем взрывается аплодисментами. Поднимаемся на сцену.

— Мне тут гипс сняли, — шепчет он на ухо, голос дрожит, а я растворяюсь в аромате его парфюма. — И я нашел твое послание, привез его сюда, чтобы предъявить как улику, в случае, если ты будешь все отрицать.

Он усмехается и кидает взгляд на рюкзак за сценой, а глаза блестят. Чувствую его волнение, и от этого сжимается сердце.

— Слав, мне хочется отлупить тебя этим гипсом. — Мой голос дает слабину.

Он опускает глаза, не просит прощения, прекрасно понимает, что никакие слова не способны обернуть время вспять, а потом вдруг поворачивается ко мне пятой точкой.

— Только не по лицу, умоляю, а так, не сдерживай себя.

У меня сквозь слезы проступает смешок, а Слава тем временем достает из заднего кармана новенькие барабанные палочки. Сердце в груди начинает колотиться с такой силой, что кажется, я и без установки ритм отбиваю на всю улицу. На первой написано: «Так себе была идея, прости, если сможешь». А на второй заветное: «Я очень люблю тебя».

Люблю. Ненавижу. Пропади ты пропадом. Как так вышло, что я разучилась жить без твоего вездесущего голоса, Шумка?

Хватаю палочки, вытираю слезы и бегу к барабанной установке. Даю всем отсчет. Полина кричит:

— Она в деле! Погнали! — И сцена взрывается.

Мы играем так, будто никогда не расходились, будто не было боли, разрыва, поражений — будто все шло к этому моменту: аппаратура гудит, клубится дым, лето шершавым воздухом касается кожи, танцпол живет своей жизнью, а мы задаем ритм. Музыка не знает слов, но говорит отчетливо. Я смотрю на Славу и понимаю, что не переставала любить его ни на секунду, я знала, что он справится, знала, что найдет способ вернуть меня к жизни. Снова.

Федя с Марфой переглядываются и целуются между куплетами. Это не по сценарию, но, черт возьми, мило! Ваня после первого сета обнимает Полину за плечи, она что-то резко возражает, тот только смеется и подтягивает ее ближе.

Я не чувствую ног, не ощущаю под собой землю, публика ревет, руки тянутся к сцене, и в этом оглушающем вихре эмоций дыхание перехватывает. Как будто весь мир — это аплодисменты, а я в самом их эпицентре.

Группа переходит на спокойный лад, звук становится мягким, почти интимным. Полина легким движением пальцев по струнам запускает знакомую мелодию — небыструю, сдержанную, будто созданную для того, чтобы притормозить бешеный темп вечера. Выпускники разбиваются по парочкам, начинают медленно кружить на танцполе. Слава подходит ко мне, подает руку, и мы встаем друг напротив друга.

Его пальцы сжимаются на талии, я обвиваю его шею.

— Я сойду за крутого парня, с которым ты планировала потанцевать на выпускном? Или позвать кого-то другого? — Он целует меня в переносицу, в виски, потом везде без разбора.

— Сойдешь, — выдыхаю. — Когда я ляпнула маме это желание, я только и думала о несносном кудрявом мальчишке из пятого «Б». Уже тогда он генерировал дурацкие идеи, но даже так было ясно, что он станет самым значимым человеком в моей жизни.

Мы качаемся в такт музыке — сначала неуверенно, как будто только учимся снова быть рядом, но через пару мгновений все встает на свои места. На секунду весь город снижает громкость, сцена будто исчезает, а музыка течет сквозь нас. Все вокруг расплывается, и остается только нежность его ладоней, горячее дыхание на шее и стук сердца где-то рядом с моим собственным. Он целует меня, и я чувствую, что возношусь к стратосфере.

Обида не просто бесследно растворяется, ее будто и не было вовсе. Я отвечаю на поцелуй со всей нежностью, что несколько месяцев была погребена под обвалом чувств. И пусть все началось с плохой идеи — именно она привела нас к столь душевному финалу.

Федя с Полиной откладывают инструменты и подходят к нам, остальная группа потихоньку заглушает мелодию. Аплодисменты сначала накрывают нас волной, а следом плавно растворяются в воздухе. У Полины в глазах блестит неприкрытая радость, Федя, как всегда, театрально раскидывает руки, подлетает и слишком резко заключает нас в крепкие объятия. Мы вчетвером сливаемся в единое целое — вспотевшие, запыхавшиеся, но по-настоящему счастливые. Так обнимаются не просто приятели, а те, кто преодолел невозможное и сохранил при этом дружбу.

— Федь, — мы бредем к фуршетным столикам, я по-хулигански треплю Славку за волосы, а следом даю ему легкий подзатыльник, — а перед тобой-то он как извинился?

Слава смущенно улыбается, не выпускает мою руку ни на миг.

— Не понял, Нотка. А передо мной за что извиняться?

— Ну как же. Он ведь и про тебя ляпнул тогда, на видео…

— А-а-а, — тянет Федя. — Я прослушал. Что ты брякнул, Слав?

Слава опускает взгляд, виновато морщит нос:

— Назвал тебя недотепой.

Федя кивает и искривляет губы в смешной ухмылке. Секунда тишины, потом фраза:

— Ну, не соврал.

Куролесов лениво облокачивается на фуршетный столик, не замечает, как задевает край пирамиды из бокалов для лимонада, хрусталь тренькает сначала едва слышно, как предупреждение, которое никто не успевает распознать. А потом вся композиция летит в тартарары: с грохотом, с искрами стеклянных осколков, с визгами шарахающихся в стороны выпускников.

Пауза. Треск последнего бокала, разбивающегося об асфальт, и тишина. Поставил, так сказать, финальный аккорд в нашей истории.

— Куролесов, шнурки! — Полина хватает Федю за рукав, когда тот в очередной раз чуть не грохается с перрона.

Вокзал Калининград-Южный, шесть утра, конец лета. Воздух уже не пропитан ароматами зелени, а ветер все чаще приносит к ногам подсушенные желтые листья. Мы мчим по платформе так стремительно, что голуби взмывают в воздух, недовольно хлопая крыльями, а люди шарахаются от нас в разные стороны.

Федя, не сбавляя шага, подхватывает выпавший из рук Полины пиджак. У Славки за спиной болтается гитара в чехле — одной рукой он придерживает ее, другой — крепко сжимает мою ладонь.

— Вагон номер пятнадцать! — Полина кричит через плечо, волосы прилипают к вспотевшей шее.

— Но в этом составе их всего четырнадцать! — мямлю я. — Мы что, не с той стороны?

Ошарашенно озираемся. Голос диктора режет воздух, и мы замираем посреди вокзала, как в дурацком фильме.

— Скорый поезд Калининград — Санкт-Петербург отправляется через пять минут с седьмого пути. Просим пассажиров занять свои места, а провожающих — выйти из вагонов…

Пять минут, о боже! Мы стоим у третьей платформы, а отправление, оказывается, перенесли на седьмую. Нас с экспрессом разделяет толпа, чемоданы на колесиках и лестница, которая сейчас кажется Эверестом.

Не успеем на поезд и пропустим первое сентября — каждый в своем универе. Важнейший день для первокурсников: ориентация, знакомство, начало пути. А мне еще нужно успеть повидать семейство, забрать собаку и примчаться в Москву на «Сапсане»… Как же глупо, что я не подала документы хотя бы в один питерский вуз. Не пришлось бы сейчас разрываться между городами и прощаться с друзьями на целый семестр!

Но сложнее всего будет в последний раз поцеловать Славу, разжать пальцы и выпустить его руку…

Разворачиваемся впопыхах. Кроссовки скользят по мокрому асфальту, и я едва не падаю, но Слава уверенно подхватывает меня под локоть. Федя, не сбавляя скорости, перепрыгивает через чей-то чемодан, и рюкзак на его плече хлопает по спине, как крыло огромной птицы.

— Посторонитесь! — Полина бежит первой, машет руками, будто хочет прорубить в толпе коридор.