Полина смотрит на экран с широко раскрытыми глазами, потом оборачивается — в ее взгляде тоска. Такая, от которой хочется орать. Но она не находит слов, просто стоит рядом: кулаки сжаты, плечи напряжены. Ее предали тоже — по касательной, но все равно больно.

Грудь сдавливает, будто я проваливаюсь под лед, — не могу сделать вдох, пульс бьет по вискам, спина покрывается липкой испариной. Я всегда думала, что Марфа — бездушная стерва. Предательница, что бросила друга в самый сложный момент, негодяйка, что втянула меня не только в музыкальную авантюру, но и в школьные неприятности. А оказалось… она стояла за меня с самого начала, даже не боялась идти наперекор своему любимчику.

— Ей будет полезно! Шоковая терапия хорошо помогает справиться с утратой. Проверял на собственной шкуре, — доблестно игнорируя признание Марфы, Слава намекает на то, что тоже потерял родителей.

Директриса рвет и мечет за кадром:

— Да вырубите вы уже трансляцию!

Голос Марфы тоже пробивается из актового зала:

— Слав, я не знаю, как это видео попало в нарезку! Они торопили нас, я не успевала отсматривать, что отправляю…

Толпа молчит. Я смотрю на лицо Славы — красивая картинка: сила духа, новаторские идеи, неоспоримый талант… И многоэтажная ложь. Вот чем на самом деле я жила последние месяцы.

Не кричу, не плачу. Пускаю все силы на то, чтобы просто держаться на ногах. Плечи опускаются вниз, в груди сбивается комок. Мыслей тоже нет. Пустота.

Слава смотрит в глаза, его губы дрожат, он путается в извинениях и даже не решается произнести мое имя. Делает шаг, кладет руку мне на спину — осторожно, будто боится напугать, но между нами уже распростерлась многометровая пропасть. Я исполняю то, что умею делать лучше всего: ухожу в себя. Там безопасно, никто не сможет туда пробраться. Выхода оттуда тоже нет.

Шумка собирается с духом и напоследок с нежностью зовет меня по имени, но голос теряется в пространстве.

У нас не сыграна последняя песня. Но это конец.

Папа за рулем, Маша то и дело тревожно оборачивается и поглядывает на меня. Скрючилась на заднем сиденье, подтянув колени к груди и обхватив себя руками. Стараюсь не растерять разлетевшиеся на части кусочки души.

Взрослые ведут себя сдержанно, особо не навязываются, много не разговаривают. Они знают: любое неосторожное движение, слово или даже взгляд — и я сломаюсь окончательно. Машина катит по ночной Москве, уличные фонари то вспыхивают, то растворяются, город будто тоже боится попасться мне на глаза. Еще один поворот, и я узнаю Патриаршие пруды. Прибыли.

— Мы с Машей рядом, — напоминает папа, когда я безжизненно падаю на кровать. — Набирайся сил, родная.

Я киваю. Или, может, просто моргаю — не знаю. Мышцы будто онемели. Дверь за отцом закрывается мягко, мир, который остался за пределами моей детской комнаты, исчезает во мгле.

Ночью просыпаюсь в бреду, вскакиваю, не понимаю, где я. Мне кажется, я очнулась в нашем фестивальном шатре, что рядом сопит Шумка, нежно сжимает мою руку. Фестиваль еще впереди, а все, что случилось, было всего лишь кошмарным сном. Но я различаю на стене свои детские рисунки. Это папина квартира. Осматриваю себя: так и не переоделась, еще не чистила зубы. Валюсь обратно на подушку, смыкаю глаза, позволяю пустоте обнять меня снова. Она — единственное, что сейчас чувствуется реальным.

Четверг.

Маша виновато топчется на пороге, переживает, что разбудила. На прикроватном столике появляется поднос: овсянка с ягодами, кофе, апельсиновый сок, круассаны. Небо за окном серое. Дождь. Машины шелестят по лужам. Завтрак остается нетронутым.

Пятница.

Лежу на боку, уставившись в стену. Изучаю пятнышки на обоях, трещинки штукатурки на потолке, за сменой суток слежу по отблескам на окне. Вот и все: мир сжался до этих простых деталей. Папа сидит у кровати, старается начать диалог. Не слышу его, не поворачиваюсь. Целует в макушку, уходит.

Суббота.

В голове ни мыслей, ни желаний, в груди тяжесть. Слежу за дыханием. Дни проходят в тумане: концентрируюсь на том, чтобы закрыть базовые потребности: голод — чек, жажда — чек. Сон — с этим пока справляюсь лучше всего.

Воскресенье.

Папа стучит в дверь.

— Тайнуш, майские заканчиваются. В понедельник в школу…

Я не отвечаю. От слова «школа» меня прошибает разрядом тока. Быстрые образы в голове: Слава, боль, предательство. О боже. Накрываюсь одеялом с головой, растворяюсь в объятиях пустой темноты.

Понедельник.

Открываю ноутбук, захожу в личный кабинет, запускаю тренировочный тест ЕГЭ по русскому. Решаю задания автоматически, без остановок, вариант за вариантом. Восемьдесят один балл. Восемьдесят шесть. Девяносто один. Закрываю крышку. Еще один день позади.

Вторник.

Папа опускается на кровать, гладит меня по плечу, протягивает пончик в шоколаде.

— Тай, Забава с ума сходит. Уже выдвигает конспирологические теории, что я держу тебя в плену.

Горько усмехаюсь в ответ.

— Полинка телефон оборвала, скучает, волнуется, все спрашивает, когда ты появишься в школе.

В горле першит.

— Можно… можно мы подумаем об этом завтра, папуль?

Среда.

Четверг.

Пятница.

Суббота.

Папа говорит с кем-то по телефону. Голос тихий, сдержанный:

— Да, тесты делает. Учится нон-стоп, результаты хорошие…

Воскресенье.

Просыпаюсь в поту.

— Да, Елена Витальевна, — папа снова на телефоне, — необходимо предусмотреть все сценарии. Если Тайна не сможет вернуться в Петербург, получится ли оформить документы для сдачи ЕГЭ в Москве?

Он говорит дальше, но я перестаю слушать, в сердце пустота. Я умерла на той сцене, и никто не знает, что делать с моим телом.

Я не включала телефон с той самой ночи. Он разрядился после выступления да так и остался лежать в рюкзаке. Иронично: он погребен под слоем фестивальных атрибутов, блесток и лент, прямо как я. Только мой пресс — это тяжесть воспоминаний. В результате Забава, Талант, Полина, Оксана, даже Мирон обрывают папин телефон. Хотят услышать меня, приехать, обнять, напомнить, что я не одна. Но у нас с отцом уговор: не пускать на порог никого. Я сейчас сама не своя, меньше всего хочу ранить кого-то из близких.

Зато я воспользовалась айподом. Мирон залил в облако два недостающих видео: одно за то, что я выполнила пункт «попасть в бурю аплодисментов», второе — за то, что «побывала в двух местах одновременно». И то и другое случилось на сцене «опЭры» в день, когда мое сердце разбилось вдребезги. Но видео от мамы были наполнены теплотой и безграничной любовью, что и помогло мне не раствориться в горе окончательно.

Слышу, как папа с Машей шушукаются на кухне:

— Эдуард, ей становится хуже.

И предсказуемый вывод отца:

— Нужен психолог.

Не понимаю, о чем они. Хуже, чем мертвая точка, в которую я опустилась, уже ничего не может случиться — можно не тратиться на мозгоправов.

Маша приносит еду, безуспешно выманивает на балкон, распахивает шторы в моей спальне, рассказывает про выставки, зовет в кино. Отчаянная девица, однако! Иногда я даже киваю, чтобы она так уж не волновалась.

Тренировочные тесты по ЕГЭ стали моей аддикцией. Пока их решаю, мысленно не возвращаюсь к случившемуся. Есть только поставленные задачи, четкие ответы и, как следствие, превосходные результаты. Порядок вместо хаоса.

Дни размываются, недели сливаются в единое целое. Вторая половина мая затягивается на горле тугим узлом. Остались последние выходные перед Едиными государственными экзаменами, но мне уже ничего не страшно. После того, что я пережила, я смеюсь невзгодам в лицо.