— Почему так туго идет? — хрипло выдает Полина, вытирая лоб рукавом. — Может, он просто декоративный?

Я сиплю от натуги и смеха, но продолжаю работать. Полина ловко проверяет устойчивость, ставит подстраховку из доски, найденной на обочине. Колесо не сдается: встаю обеими ногами на ключ.

— Слышь, Тай, считай, у тебя бесплатная качалка.

— Ага, лучшее кардио, — пыхчу я.

Мы сопим, ворчим, но не сдаемся. Женская доля в дорожных условиях — это не глянцевые зарисовки, а грязные колени и волосы, в которых застряла трава.

— Может, нам на минималках до ближайшего сервиса докатиться? — предлагает Слава, сверяясь с самодельной картой.

— Только если ты будешь из окна рукой баланс держать, — реагирует сарказмом Федя.

— Буду нашей ласточке на ходу шептать комплименты. Тогда она растрогается и точно доедет! — не сдается Шумка.

— А если мы позвоним в ДПС?

— Гениально, Федь. Прокатимся в обезьянник за ложный вызов.

Я не выдерживаю, ржу над ними. Полине не до смеха.

— Мальчики! — зовет она. — Вам осталось только притащить запаску и прикрутить колесо на место. Остальное мы сделали. Заканчивайте свой клуб юных теоретиков и погнали!

Ребята оборачиваются. Слава раскрывает рот. Федя приподнимает брови.

— Подождите. Вы… вы уже?! — Федя первым бросается к нам, помогает откатить резину с проколом, Слава хватает ключ.

Вчетвером мы работаем быстро, слаженно. И вот колесо на своем законном месте.

— Ну и ну, — повесив нос, принимает работу Федя. — Я больше не чувствую себя главным в этой поездке.

— Ты им и не был! — Полина прыскает. — Главной всегда была я.

Стоим посреди трассы в сигнальных жилетах, но теперь мы не новички, а команда, прошедшая первое испытание. Если и дальше будем работать так сплоченно, все окажется нам по плечу.

Паркуемся в самом центре Москвы, папа пропускает нас под шлагбаум и спешит помочь с вещами. Я замечаю, как у него дрожит рука, когда он берет мой чемодан. Эдуард Рождественский волнуется? Всегда безупречно выбритый, одетый с иголочки, непоколебимо уверенный в себе, на мгновение папа предстает передо мной трогательным, растерянным мальчишкой.

— Ну, здравствуйте, дорогие друзья! — Он широко улыбается, чуть перегибая в радушии. — Как же я рад всех видеть. Маша, ты посмотри, какие у нас гости!

Мария обнимает меня первой, затем тепло здоровается с ребятами. В приветствии не дежурное гостеприимство, а то редкое участие, с которым встречают действительно дорогих сердцу людей.

— Проходите скорее, стол уже накрыт. Быстрый ужин — и отправляемся смотреть столицу! — улыбается она.

Папа крепко пожимает Славе руку.

— Слава, дружище! Рад снова тебя видеть! Тайна говорит о тебе без умолку!

— П-а-а-п! — взвизгиваю, словно он выдал государственную тайну. Уши горят, лицо пылает. Он нарушил закон солидарности отцов и дочерей! Раскрыл мою симпатию!

Слава расплывается в хитрой улыбке.

— И что она рассказывала?

— Не твоего ума дело! — толкаю Шумку в бок, да побольней.

— Ай! — Он потирает место под ребрами. — Эдуард? Прольете свет на Тайну?

— Э-э, ну… — Папа смущенно замолкает под моим взглядом.

— Сказала, у тебя аллергия на морепродукты. Так что на ужин птица. Идемте скорее, пока все не остыло, — спасает ситуацию Маша и подмигивает мне. Вот же мудрая женщина!

Расселяемся по комнатам. Мальчишки получают бывшую спальню Таланта, теперь переоборудованную в кабинет. Светлая, с балкончиком, где стоит винтажный плетеный столик, и окнами, выходящими на Чистые пруды. Федя первым захватывает кожаный диван, а Слава обреченно соглашается на надувной матрас — с его ростом хоть вытянуться можно.

Мы с Полиной заезжаем в мою бывшую детскую. Толкаю дверь, уверенная, что и здесь давно все переделано. Комната Таланта превратилась в офис на дому, пространство Забавы — в гардеробную мечты с зеркалами в полный рост и стойками для платьев. Я почти уверена: моей комнате тоже досталось. Но нет. Все на своих местах.

Кровать под потолком, под ней домик с деревянным каркасом и веревочной лестницей. Пестрое лоскутное одеяло, фосфорные звездочки, рисунки на стенах, игрушки в тканевых коробках, стопки настольных игр. Ни письменного стола, ни полок с учебниками здесь нет, ведь у отца мы бывали только на каникулах. Воспоминания об этом месте — ничто иное, как свобода и бесконечное веселье.

Папа не просто сохранил комнату, он будто законсервировал мое детство: уберег от времени, от перемен. Я повзрослела, а она осталась прежней. И теперь, стоя здесь, окунаясь в беззаботное прошлое, я понимаю: папа всегда любил меня. Всем сердцем.

На ужин — утка, запеченная с апельсинами и розмарином, молодой картофель с чесночным маслом, салат из свеклы с козьим сыром и грецкими орехами. Домашний облепиховый морс в стеклянном графине завершает композицию. Уютно. Черт, как же я рада за папу!

Федя не успевает жевать: с присущей ему невозмутимостью рассказывает, как на вступительных испытаниях недоброжелатели подменили ему ноты. Вместо настоящего билета он вытащил фальшивый и был вынужден исполнить «Пиратов Карибского моря» в версии Джаррода Раднича.

— Я уже думал: ну все, провалил экзамен. Придется поступать в следующем году. Но нет, пальцы сами забегали по клавишам, сыграл очень чисто! В зале сидел представитель аттестационной комиссии от Союза композиторов России. Он подскочил и начал стоя аплодировать.

Папа восхищенно качает головой, Мария широко улыбается, от рассказа у нее перехватывает дух, а Полина подкидывает:

— Ого, да у нас не пианист, а живая легенда в единичном экземпляре!

Слава откидывается на спинку стула и произносит:

— Уметь импровизировать, когда все рушится, — редкий дар.

— Ты сам с похожим даром родился, — подмигивает Федя. — Если бы не твоя настойчивость тогда, на отборочных, нас никогда бы не объединила одна сцена. А теперь мы не только на полпути к фестивалю, но и на пороге новой главы жизни.

Я краем глаза замечаю, как лицо Славы на мгновение меняется. Он опускает взгляд, будто услышал что-то слишком личное. Щеки чуть бледнеют, и, хотя он тут же натягивает улыбку обратно, в ней нет ни привычной легкости, ни яркого света. Он больше не прикасается к тарелке, не участвует в разговоре, не шутит. Пытается стать незаметным. Мне страшно знакомы эти чувства.

Папа вдруг поворачивается к нему и кладет руку на плечо.

— Шумка, знаешь, у Тайны тоже есть дар — видеть людей насквозь. Если уж она кого подпустила близко, значит, в человеке действительно есть достоинство. Вон, посмотри на Полину! Лучшая из лучших! Уважаю, сынок. Уважаю за стойкость, за честность, за то, что на тебя можно положиться!

Слава замирает. Не сразу осознает услышанное. В его глазах вспыхивает что-то, похожее на растерянность, на смену которой приходит боль. Он кивает благодарно, но неуверенно и, не найдя слов, делает глоток воды, словно пытается справиться с комом в горле.

Как же меня волнует его переменчивое настроение.

— Не обращай внимания, отцы считают своим долгом позорить дочерей перед друзьями. Это какое-то негласное правило, — шепчу с улыбкой.

После десерта выходим гулять. Вечерняя Москва сияет, как будто нарядилась специально для нас. Воздух свеж, небо чистое, а улицы окутаны мягким светом.

— Ну-ка, встали под прожектор! Отлично! Федя, голову выше! Слава, обними уже Тайну — мне нужно больше химии! — командует Полина, водя телефоном в разные стороны. Подбирает кадр.

— Полин, отключай режим «авторитаризм» и «фотодеспотизм»! — бурчит Слава, но тянет меня к себе и сжимает в объятиях. Его руки сходятся у меня на солнечном сплетении, и я замолкаю. Мир замедляется, дыхание перехватывает. Сердце забывает, что надо гнать кровь.

Контент уже в сети: истории, клипы, мемы. У «Плохой идеи» всплеск активности на страничке: лайки, репосты, комментарии. «Заверните мне такого Федю!», «Полина — королева контента!», «Руки прочь, Слава — мой будущий муж!», «И как разгадать эту Тайну?».