На пороге стоит женщина. Пухлый серо-голубой домашний костюм на запах, шелковый шарф, снежно-белые волосы идеально уложены. Лицо аристократичное, с острым подбородком. В руке трость, но женщина не опирается на нее так, скорее принесла продемонстрировать, у кого тут власть.

— О, — шутливо говорит она, оценивая меня взглядом, — еще одна. Пост сдал, пост принял.

Ни улыбки, ни презрения. Проверяет меня на прочность.

— Здравствуйте, я…

— Тайна Рождественская. Знаю, — перебивает бабушка. Даже язык не поворачивается так называть эту даму. — Слава о вас говорил. Я Фаина Яковлевна.

— Знаю, — улыбаюсь я. — Слава о вас песни слагает.

Бабушка ухмыляется и делает шаг в сторону. Тест пройден, меня пускают на порог.

— Разувайтесь.

Я захожу. Внутри музей, в хорошем смысле слова. Потолки высоченные, стены увешаны черно-белыми снимками, свет льется из антикварных бра, книги облачены в коллекционные переплеты, а от фарфора невозможно оторвать глаз. Все безупречно, все говорит: «Здесь помнят о достоинстве».

В воздухе тонкий знакомый аромат. Я вздрагиваю. Опять тот же запах, что преследует меня в школе, — стойкий сандал и черная смородина. Такой носит Марфа. Я чувствую, как он тянется следом, будто ее тень только что вышла из комнаты. Ее дух — буквально и метафорически — витает здесь.

— Слава прилег, но я знаю, что сон не продлится долго: он ждал вас.

Мы проходим в гостиную. Бабушка изучает меня с тем выражением лица, которое не требует слов. Она не улыбается, не кивает, не делает и шага к сближению — просто смотрит. В этом взгляде видно все: она привыкла входить в залы, где люди встречают ее стоя. Где спорить с ней не принято.

— В каком университете будете продолжать образование?

— СПбГУ. Маркетинг, бренд-менеджмент, — отчеканиваю я без запинки.

Фаина Яковлевна довольно кивает, но лицо остается неподвижным.

— Хотите чаю?

Я соглашаюсь. Содержимое фарфоровых чашек источает приятный аромат, пар тянется к потолку. Мы сидим в креслах и ведем светскую беседу. Сердце у меня колотится: я понимаю, что не смогу вот так просто взять и попросить ее подписать контракт. Фаина Яковлевна уничтожит меня одним взглядом. Рассказываю о школе, изучаю глазами интерьер. Напротив пианино, на нем рамки с фото. Парочка снимков выбивается из общего стиля: они новые, цветные. В кадре трое: Слава — еще совсем подросток, угловатый, долговязый, в клетчатой рубашке и с серьезным лицом, — рядом мужчина и женщина. Мое лицо озаряет улыбка. Красивая пара. В них свет, музыка, свобода. Папа с гитарой. Мама с микрофоном. Улыбка сползает с моего лица, а сердце обливается кровью. Как же все это несправедливо…

Фаина Яковлевна ловит мой взгляд и опускает глаза. Молчит.

— Я понимаю, как Вам больно, — говорю тихо. Мне не верится, что я вообще смогла открыть рот. — Музыка забрала у вас слишком многое.

Бабушка не смотрит на меня. Но ее утонченные пальцы, лежащие на подлокотниках, чуть вздрагивают, хватаются за обивку.

— Но, может быть, она и оставила кое-что? — спрашиваю. — Ведь они живы, пока звучат их песни. Их музыка — это разговор, который будет продолжаться вечность.

Тишина. Только тиканье часов отмеряет время, оставшееся до того, как Фаина Яковлевна испепелит меня своим взглядом.

Она ставит чашку на столик, делает это беззвучно.

— Слава в своей комнате. Первая дверь слева. Не шумите. Спасибо, что заглянули.

Я не понимаю, одобрила она меня или прогоняет, но делаю книксен и спешу скрыться с глаз ее долой.

— Тайна, прости! — Слава приподнимается в кровати. — Блин, как меня так вырубило…

— Не вставай, — толкаю его в грудь и отправляю обратно на подушку. По наволочке действительно расползлось алое пятно. — Слав, может, тебе отменить занятия с учениками на время? На тебе лица нет.

— Ага, а на какие деньги мы поедем в Сочи, если твой секретный план по покорению бабушки увенчается успехом?

— Кажется, я его уже провалила… Фаина Яковлевна — тот еще стержень, — выдыхаю и присаживаюсь на край кровати. Слава сдвигается ближе к стене, освобождая мне место. Я устраиваюсь рядом, подтягиваю ноги, упираюсь локтем в его торс и чувствую, как напрягаются мышцы на животе. Он мягко кладет ладонь мне на затылок и осторожно проводит пальцами по волосам. Движение легкое, дружелюбное, как будто он перебирает струны на гитаре. Внутри тут же разливается тепло.

Касаюсь его груди в области сердца, чуть поглаживаю и оставляю руку, хочу успокоить. На светлой футболке тоже пятна крови. Слава закрывает глаза, дыхание выравнивается. В комнате становится совсем тихо.

— Прости, что не успел открыть дверь… Бабуля, наверное, допрос устроила?

— Не бери в голову.

— Иногда она забывает, что мы уже не дети, — раздраженно фыркает он.

— Знаешь… — говорю. — Ее можно понять. Контроль — утешительный миф, в который мы верим, когда боимся за близких.

— Угу, но от этого не легче. Иногда кажется, что я все потерял…

— Даже если ты все потеряешь, у тебя останется голос, — улыбаюсь я и принимаюсь щекотать Славу, чтобы поднять ему настроение.

Он резко дергается, сдавленно смеется и прячет лицо в подушку.

— Тайна! Ай! — сипит, пытается вывернуться. — Какой голос у меня останется? Галочка в бюллетене на выборах?

Хихикаю и щекочу его сильнее. Слава ерзает, как ребенок, пытаясь защититься, но я не сдаюсь до тех пор, пока он не хватает меня за запястья и не откидывает на спину. Мы оба пыхтим, голоса распадаются на обрывки, щеки горят. Я не помню, когда в последний раз вот так веселилась.

В магазине Куролесовых пахнет не какао и книгами, как обычно, а тюльпанами, мокрой упаковочной бумагой и чуть-чуть клеем. Федя развешивает гирлянду из вырезанных вручную бумажных подснежников, Полина одной рукой держит лестницу, другой — сотовый. Над входной дверью появились таблички: «Добро пожаловать, весна» и «С Восьмым марта, милые женщины!». По всем подоконникам расставлены вазы с цветами.

— Бонус за дружбу с владельцем магазина, — объявляет Федя и вручает мне охапку ярко-оранжевых тюльпанов. Я расплываюсь в улыбке.

— Ага, «владелец», — ворчит Полина и сразу получает свой букет — розовые. — Смотри, чтобы твой папа этого не услышал.

Мы втроем смеемся. У Полины телефон прижат к уху — она с самого утра на связи с организаторами фестиваля, все пытается выиграть нам время. Без договора «опЭра» не может начать с нами работу: внести название группы на афишу, провести фотосессию и поставить в расписание программу, которую мы тоже еще не прислали. Нам нужно сделать песням новые аранжировки и сочинить еще один хит.

— Славка писал? — спрашиваю у Полины.

— Только что. Вышел из поликлиники, должен быть с минуты на минуту.

Я киваю, подсаживаюсь на широкий подоконник у витринного окна, ставлю цветы в кувшин и всматриваюсь в мостовую. Через стекло вижу, как вдоль улицы к магазину идут двое — Слава и Марфа. Он что-то ей рассказывает, она хохочет до слез. Потом он щелкает ее по носу, а она тянется дать ему сдачи.

Напрягаюсь и отворачиваюсь. Полина с Федей ловят нотки моей ревности и хитро перешептываются:

— Что сейчас будет…

— И не говори.

Федя выныривает из подсобки с новым букетом — пестрым, как весенний луг. Позабыв накинуть куртку, он на бегу распахивает дверь и выскакивает на улицу, прямо под ноги Славе. Тот не успевает избежать столкновения и получает толчок плечом.

— Куролесов, простудишься! — шипит ему вслед Полина.

— Что за гонки на выживание? — тянет улыбку Слава, оправляясь от удара. Из его рюкзака появляется коробка клубники в шоколаде. — С Восьмым марта, девчонки!

Мы с Полиной не можем разорваться между необходимостью пялиться в окно и желанием засовывать за щеки по две клубники разом. Выбираем и то, и другое одновременно. За стеклом Федя протягивает Марфе красивый букет, она моргает, будто не уверена, что это ей. Потом берет тюльпаны и — о чудо — краснеет. Ее нос тянется к бутонам, а на щеках появляются ямочки. Мы видим, как красноречиво она благодарит Федю, а затем, смекнув, что незадачливый Дон Жуан выскочил к ней в одной футболке, заталкивает его назад в магазин.