Чувствую себя охотницей, только вместо зверя высматриваю черные кудри и куртку с потертыми плечами. Глупо, но каждый раз, когда скрипнет дверь, сердце застывает в груди. И каждый раз это не он.

Мне просто интересно, как он после вчерашнего. Это вежливость, я воспитанная девочка.

Занятия тянутся в каком-то полусне. На алгебре я весь урок втыкаю не в те уравнения — Полина уже в третий раз молча переворачивает страницу моего учебника. А я все сижу у окна и высматриваю знакомый силуэт. Жду, что Слава с опозданием появится в школьном дворе.

Каждый лязг, доносящийся из холла, напоминает мне звук удара по струнам, и сердце начинает колотиться быстрее. Любой громкий голос в фойе принуждает так резко обернуться, что шея хрустит. Но каждый раз это оказывается не Слава.

Во время перемены я невзначай пробегаю мимо класса, где у него должны были быть занятия, — пусто. Затем заглядываю в гардероб с надеждой, что там появилась его куртка, — ничего.

Я замечаю Ваню и Марфу у автоматов с напитками. Они говорят тихо, очевидно, что их разговор не предназначен для чужих ушей. Ваня смотрит сквозь людей. Марфа, как всегда, держится прямо, но в ее глазах какая-то тоска. Я иду к ним, потому что больше не в силах сдерживать себя, и собираюсь высказать все, что думаю об их вчерашнем поступке.

Мы равняемся и встречаемся глазами. Я уже открываю рот, чтобы выдать непрошеное мнение, но вдруг замираю — на их губах застыл тот же безмолвный вопрос: «Где он?». Мне знакомо это молчаливое ожидание: им не хватает сейчас Славы, так же как и мне. Нападение на ребят начинает казаться бессмысленным. Мы глядим друг на друга, каждый по-своему опустошенный. Я просто киваю, тихо здороваюсь и прохожу дальше.

Без Шумки здание «Тихой гавани» кажется чрезмерно спокойным и даже тусклым. Как сцена после финального аккорда — мелодия еще гудит в голове, а главного героя уже нет в свете софитов.

Во второй половине дня мы идем в кафетерий. Полина тараторит без умолку, радуется, что я в состоянии слушать, и пытается успеть пересказать последние новости. Я хватаю поднос, беру два привычных маффина — один для себя, второй… Ну, на всякий случай.

Стол, где обычно обитают «Бесы», опустел, и на него нацелились какие-то семиклашки. Слава не явился даже к середине занятий. Может, простыл вчера?

Я беру свой термос, наполняю кипятком и подхожу к окну. На улице идет снег, свежий воздух сочится из щелей рамы. Хочется выбраться наружу и вдохнуть его полной грудью. Я долго смотрю, как падают снежинки: они танцуют медленно и беззвучно.

И вдруг вижу его.

Слава сидит один на трибуне возле футбольного поля. На нем все та же кожаная куртка, кудри уже прилично запорошило снегом. Ну так он точно ангину схватит!

— Можно мне два картонных стаканчика? — спрашиваю у девушки за прилавком.

Продавщица молча кивает.

— Ты куда? — Полина чуть не давится. — У меня, вообще-то, были на тебя послеобеденные планы…

— Я скоро! — бросаю, не оборачиваясь, и мчусь к выходу.

Снег хрустит под ногами, сердце колотится. Я еще не знаю, что скажу, но знаю, что должна быть рядом.

Я пробираюсь вверх по деревянным ступенькам футбольной трибуны, крепко сжимая в руках картонные стаканчики. Холод сковывает пальцы — даже варежки не помогают.

На каждой ступени лежит горка снега, местами торчат бугры льда, и я спотыкаюсь о них, как неуклюжий пингвин. Футбольное поле внизу — плоская белая пустыня. С утра его почистили, но все тщетно — белоснежные хлопья валят без остановки.

Слава сидит, втянув голову в ворот куртки, и, кажется, не замечает моего приближения, хотя я чертыхаюсь, как бабка, и шумно охаю на каждом шагу.

— Ты вообще в курсе, что минус восемь — не самая подходящая погода для томных раздумий на открытом воздухе?

Он поворачивает голову. Под глазами тени, губы обветрены, на длинных ресницах тает снег.

Когда Слава видит меня, его лицо озаряется. По-настоящему.

Я сажусь рядом, напяливаю на него свою безразмерную желтую шапку, вручаю стакан и со скрипом откручиваю крышку термоса.

— Имбирный. Без сахара. Подуй сначала! Очень горячо.

— А с тобой по-другому бывает? — вдруг усмехается он. — Спасибо.

Слава помогает мне наполнить вторую чашку и закрыть термос. Его пальцы случайно касаются моих — кожа ледяная.

— Давно ты тут? Связки не жалко? — ворчу я и протягиваю ему запасной маффин.

О господи… Я превращаюсь в свою маму…

Он с удивлением смотрит на меня и несколько раз моргает. Затем принимает лакомство, но так и не находит слов.

— Нам надо поговорить, Слав, — добавляю уже серьезнее.

Шумка отводит взгляд. Пар от чая поднимается вверх и растворяется между нами, а суровая вьюга завывает в ушах.

— Ты была великолепна вчера, — не поднимая глаз, внезапно он обрушивает на меня похвалу. У меня перехватывает дыхание, и я чувствую, как медленно начинает гореть лицо.

Я делаю глоток. Вспоминаю, как вообще принято реагировать на комплименты.

— Эм… спасибо! Я боялась, что не сориентируюсь на сцене, но руки все вспомнили. Это удивительно.

— Ты удивительная. — Слава слабо кивает. — Сказать, что я был очарован, — ничего не сказать, — добавляет он почти невнятно.

— Слав, у тебя все в порядке? Ты чего школу прогуливаешь? Кого ты тут ждешь?

Он смотрит на меня и делает глубокий вдох.

— Я не хотел бы сейчас говорить об этом.

Замираю. Понимаю, что лезу не в свое дело, и судорожно пытаюсь отшутиться:

— Ого, пара минут в моей компании, и вот самый позитивный человек нашей «Тихой гавани» теряет вкус к жизни. Да я просто ходячий апокалипсис для оптимиста.

Он прыскает и заливается смехом. Недолгим, но искренним и очень теплым, и я решаю предпринять вторую попытку влезть в его голову:

— Я знаю, что не должна совать нос куда не следует… — говорю тише, чем ожидала. Неловко прикусываю губу и чувствую, как вспыхивают щеки. Надеюсь, Слава решит, что это от мороза. — Но… ты ведь понимаешь, что они тебя подвели, да?

Слава не отвечает. Только скрещивает руки на груди и всматривается в серое небо, будто там можно найти объяснения.

Я тоже поднимаю глаза. Ни лучика, ни просвета. Только кружащиеся огромные хлопья снега.

— Тайна, я… — шепчет он. В его голосе такое срывающееся отчаяние, что у меня сжимается все внутри. Мне хочется просто взять его руку и не отпускать.

Смотрю в его глаза, а в них целая буря. Вижу, как Слава борется с чем-то внутри, как мечется между решимостью и страхом. Еще секунда — и неозвученные вчера слова сорвутся с его уст. Свет прольется на истину, а большего мне и не нужно.

И в этот самый миг воздух пронзает знакомый голос:

— Сюрпри-и-из!!!

Я подскакиваю так резко, что горячий чай расплескивается во все стороны.

Под трибунами, весело поскальзываясь на обледеневшем покрытии, топчется Полина, а позади нее один за другим на поле выскакивают все наши одноклассники с шарами, плакатами, гитарой, какими-то нелепыми самодельными гирляндами из бумажных сердечек.

Я застываю. Какое-то немое кино.

— Тай, мы тебя обыскались! — смеется Полина, перепрыгивая с ноги на ногу в попытках согреться. В руках у нее видавшая виды гитара, на которой когда-то, будто уже в другой жизни, она играла «КиШа», а я отбивала ей ритм на барабанах. — Еще немного, и я бы написала в школьную газету: «Пропала звезда! Ищем за вознаграждение!».

Одноклассники выстраиваются полукругом, разворачивают плакат: «Тайна, с днем рождения! Меньше драмы, больше рока!».

Внизу кто-то криво нарисовал меня, обнимающую огромную барабанную установку, и добавил подпись: «Твой психотерапевт согласовал визуалы!».

Я не знаю, смеяться мне или плакать. Где-то глубоко внутри разливается тепло: я не хотела, чтобы друзья жалели меня, и вот какой выход они нашли — вместе угорать над горькими поворотами жизни.