Мирон нервно икает, потом уносится вверх по лестнице.

— Вот так всегда, — фыркает Талант. — А меня не позвали.

Оксана хохочет, ее смех эхом прокатывается по колодезному двору и прогоняет с крыши стаю голубей.

— Забава, ты лучшая! — хвалит меня она.

Фаина Яковлевна расплывается в улыбке:

— Спасибо, дорогая. Спасибо, что оказалась мудрее нас всех. Они хорошие дети и заслужили доверие, однако воспитание — это искусство присутствовать рядом и не мешать.

Питер-Москва

Петербург будто прощается с нами: начинает накрапывать дождь, окна медленно запотевают, мостовые покрываются влажным блеском, напоминающим расплывшиеся мазки акварели. Мы с Полиной развалились на заднем сиденье, Славка таскает из пакета один шоколадный батончик за другим, Федя бубнит что-то про пробки. А я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и думаю о маме. Могла ли она представить, куда заведет меня наш безобидный список желаний?

Слава тянется к бардачку, выуживает кассету из бабушкиной подборки и вставляет в магнитолу. Из динамиков вырывается: «Нас не догонят». Федя, будто вдохновившись композицией, ловит момент, ловко выруливает из пробки, и наш «Жучок» выскакивает на скоростное шоссе. Через каких-то шесть-семь часов мы окажемся в Москве, и от предвкушения на лицах у всех проступают одинаковые воодушевленные улыбки.

Федя сосредоточен: обе руки на руле, взгляд приклеен к трассе. Слава следит за навигатором: подсказывает съезды, скоростные ограничения и бензоколонки. Полина всерьез взяла на себя обязанности старшей по безопасности: каждые два часа короткие передышки, чтобы наш водитель мог размяться и глотнуть воды, а санитарные остановки и заправка топлива превратились в мини-планерки: никого ли не укачало, не разрядились ли телефоны, не потеряны ли паспорта.

Я просто сижу и смотрю в окно.

За стеклом дорога, по которой я никогда не ездила. Каждый километр уводит нас дальше от привычного мира. Я не знаю, что будет в конце маршрута, но это не пугает, потому что с Федей и Полиной все будет по уму. И потому что Слава рядом. Мы доберемся до финиша, в этом нет ни малейших сомнений.

— Кто следующий ставит музыку? — интересуется Слава, когда мы забираемся в машину после очередного перекуса. Обедали верхом на багажнике, зато с видом на реку и старый мост.

— Я! — тут же отзывается Полина, бросается к переднему сиденью, заныривает в салон и захлопывает за собой дверцу.

— Э-э-э, — Слава пытается вернуть свое ВИП-место, но Полина уже пристегнулась и заблокировала замки. — У меня ноги длинные!

— У меня тоже! — Она высовывает язык. — Все, Шумка. У нас демократия! — Полина победно хлопает ладонью по бардачку.

Славе остается только подчиниться. С театральным вздохом он забирается назад, распластывается на сиденье и почти ложится мне на колени.

— Терпи, герой, — щекочу его.

Полина выбирает кассету со сборником хитов некоего дуэта «Модерн Токинг», и Слава окончательно поникает. Он медленно стекает вниз, пока его колени не упираются в заднюю дверь, а нос — в мою прическу.

— Можете меня высадить где-нибудь под Вышним Волочком? — обреченно бормочет он. — Построю там шалаш, поймаю дзен и постараюсь выкинуть из головы ритмы восьмидесятых.

Федя ухмыляется, Полина увеличивает громкость. Поездка обещает быть легендарной.

Протягиваю Шумке спасительный наушник от айпода. Попросила Мирона загрузить мне дорожный плейлист: сейчас играют «Почти понедельник».

— Спасибо, — с благодарностью выдыхает он. — Здесь появляются видео от твоей мамы?

— Да, вот они. — Открываю папку, в которой так и не тронут третий файл. — Никак не могу решиться и посмотреть новое послание.

— Что тебя останавливает?

— Злюсь на нее за секреты, интриги, измену. А так хочется испытывать другие эмоции… — шепчу я. — Может, вместе послушаем?

— Ты уверена? — Слава встряхивает головой, отбрасывая с лица челку. — Это ведь очень личное.

— С тобой не так тревожно.

Шумка втыкает наушник и подставляет мне широкое плечо. Я опускаюсь ниже, утыкаюсь носом в его «спасательную жилетку» и нажимаю на «плей». Слышу, как его сердце колотится. Мое тоже набирает обороты.

Изображение темное, сначала я вижу не маму, а только расфокусированную комнату, краешек книжной полки и огонек свечи. Потом камера поворачивается: мама фиксирует ее и опускается на кровать. Сидит в той пижаме с лимонами, которую терпеть не могла, но которая была ей так к лицу. Волосы убраны в небрежный пучок, кожа бледнее, чем на предыдущих записях, но глаза ясные.

— Привет, зайка, — говорит она спокойно, будто мы разговариваем каждый день. У меня внутри все переворачивается. — Я вот о чем думаю… Мне ужасно жаль, что ты проводишь… — Она заминается, делает паузу. — Проводила… все вечера у моей кровати. Ты должна была жить свою лучшую жизнь, а я затянула тебя в трясину. Унылые посиделки в четырех стенах вместо того, чтобы целоваться с мальчишками, кататься на электричке в соседний город, играть на барабанах.

Мои пальцы сильнее сжимаются на айподе. Слава замирает. Его плечо напрягается, глаза то медленно опускаются вниз, то снова возвращаются к экрану, где мама сокрушается, что забрала у меня возможность репетировать чаще.

Слава откидывается назад, прикрывает глаза и медленно выдыхает.

Я отодвигаю наушник и касаюсь его руки.

— Все в порядке?

Он не отвечает.

— Слав?

Его подбородок дрожит. Он резко тянется к окну, пускает в салон воздух.

— Я все гонял тебя из репетиционного зала… А это было единственное время, когда ты могла играть… Ведь вечера ты проводила с мамой?

— Слав, ну откуда ты мог знать. Не бери в голову.

Он начинает глубже дышать. Понимаю: старается остановить накатившие эмоции. Его лицо краснеет, и он делает еще один глоток воздуха, после которого задерживает дыхание.

— Слава?! Тебе плохо? — тут же поворачивается Полина. — Федь, тормози!

Федя от испуга нажимает на тормоз. Машина резко берет вправо к обочине, мы подрезаем жигуленка, получаем в свой адрес нецензурный жест от разъяренного водителя и протяжный гудок, а затем влетаем в яму. Что-то под колесами громко выстреливает.

Федя, побледнев, резко поворачивает голову к приборке, потом к Славе.

— Ты как?

— Да при чем тут я… — бормочет Слава, а Федя уже выравнивает руль.

Пока мы катимся по обочине, все в салоне дергается и гремит, как будто мы едем на стиральной машине. В окнах мелькают дорожные столбики и взгляды изумленных попутчиков. Вздрагиваю и хватаюсь за ручку двери.

— Фух, прибыли, — выдыхает Федя, переводя рычаг в паркинг.

— Неужели колесо пробили? — ужасаюсь я.

— Тебя, Куролесов, на курсы каскадеров надо, — бубнит Полина, дает ему подзатыльник и вываливается на гравий.

Я — следом. Под ногами хрустят камни, в ушах гудит, щеки горят. Слава с Федей обходят машину со всех сторон и останавливаются у капота, готовые огласить приговор.

— Пробито, — хмурится Федя, присаживаясь у переднего правого колеса.

Слава начинает рыться в инструментах, вытаскивает аварийный треугольник и пачку сигнальных жилетов.

— Так… с чего начнем? — Он вопросительно смотрит на Федю.

— Думаю… — Федя чешет затылок. — Как бы поступили взрослые в такой ситуации?

— Федь, мы взрослые.

— А, точно. Надо расписать план. По пунктам.

Ребята отходят в сторону и заводят какой-то разговорный клуб. Стоят плечом к плечу, спиной к машине и сосредоточенно обсуждают вопрос, как на медицинском консилиуме.

Мы с Полиной молча переглядываемся. Достаем из багажника домкрат. Полина снимает куртку, стягивает волосы в хвост и присаживается у колеса.

— Держи болты, Тай. Только не роняй в траву.

— Есть, командир.

Пока мальчики строят гипотезы, мы с Полиной уже на корточках. В девятом классе ее папа возил нас в поход, мы пересекали ручей и пробили колесо. Тогда-то нам и было даровано мастерство «переобувки». Отец Полины утверждал, что однажды эти знания спасут нам жизнь. Домкрат скрипит, не поддается сразу — приходится всем весом на него наваливаться.