Последний аккорд, аплодисменты, мы идем на поклон. Все как в тумане: Тайна встает между Полиной и Федей, мы сплетаем руки и кланяемся. Раз. Еще один. Зал рукоплещет, свист, крики, просьбы выйти на бис, я поднимаю голову — ее уже нет.

Разворачиваюсь и всматриваюсь в кулисы, в попытках различить любимый силуэт, но перед глазами только спины технической команды — спешат подготовить сцену для других музыкантов. Устремляюсь вглубь площадки, оглядываюсь — пусто, все расплывается, как в бредовом сне. Подхожу к организаторам — те пожимают плечами, разводят руками. Достаю телефон — абонент вне зоны доступа, но я звоню Тайне снова и снова. Бросаю последний взгляд на барабанную установку — прожекторы слепят, толпа гудит в предвкушении появления хедлайнеров. Все это как овации после третьего акта, а внутри у меня вакуум. Это финал, последняя точка, а песня моих родителей прозвучала как приговор: Тайна сделала добро и исчезла. И больше всего я боюсь, что навсегда.

Беру ручку, медленно кручу в пальцах. Если я не могу извиниться перед Тайной лично, то хотя бы составлю это письмо:

«…Иногда мы совершаем дурные поступки не потому, что хотим зла, а потому, что боимся. Кто-то опасается забвения, кто-то трепещет от мысли быть как все, кто-то не может смириться, что останется незамеченным. Порой, несмотря на очевидный успех, люди попадают в капкан собственной неуверенности. А это самая страшная вещь, ведь именно она способна довести человека до самоуничтожения.

Есть поступки, последствия которых нельзя стереть. Можно сменить город, имя, прическу, но воспоминания удалить не получится. Они будут вспыхивать в голове каждый раз, как человек закрывает глаза, а их побочный эффект — невыносимая боль в груди. Но коварные проступки и непреднамеренные злодеяния — неизменные спутники становления личности, ведь, проделав работу над ошибками, человек получает возможность стать лучшей версией себя.

Иногда те, кто казались непоколебимыми, ломаются под тяжестью простейших обстоятельств. А те, кого считали слабыми звеньями, оказываются прочнее стали — именно потому, что не притворялись, не носили масок, а оставались верны своим принципам.

Никакая стратегия, никакая тактика, никакая изощренная идея не стоят того, чтобы подставить под удар совесть, ведь она будет с вами до последнего вдоха.

Не всегда есть шанс исправить прошлое, но всегда можно стать чуточку лучше. Этот путь начинается с признания: да, я был неправ. Я испугался. Я ошибся. Но теперь я выбираю не страх, а честность, не постановочное шоу, а объективную реальность.

Самое страшное наказание — это жить с мыслью, что ты предал того, кто тебе верил. Но даже из патовой ситуации есть выход — решительный поступок способный вернуть все на свои места.

Да, путь к прощению будет тернистым, но есть люди, ради которых стоит идти до конца…»

Я дописываю сочинение, и меня будто рывком выдергивают из водоворота мыслей: только решительный поступок способен вернуть все на свои места.

Мы пережили многое: экспозицию, завязку, развитие действия и даже горькую кульминацию. Однако в сюжете остался последний поворот — финал все еще может быть счастливым.

Пару недель назад я попросила у папы телефон, нашла контакт сестры и сделала вызов. Мы болтали с Забавой до полуночи: та рассказывала, как они с Оксаной помогали приюту и углядели в вольере Тотошку. Щенок неутомимо вилял хвостиком и жался ко всем подряд, даже к злобной кошке по кличке Кислотный Дождик. Глядя на него, девчонки поняли: есть человек, на которого пес сможет без ограничений выплескивать всю свою любовь. И вот — я глажу Тошу, а сама думаю, как скажу Полине, что теперь ей придется делить звание лучшего друга… с пушистым конкурентом.

Талант тоже влез в разговор — с места в карьер, с шутками, с привычным «ну что, москвичка, как у вас с погодой и совестью?» — и вдруг я рассмеялась. Первый раз за много дней.

Я почти набрала номер Полины, но в последний момент сбросила вызов. Ее голос — это как дверь в прошлое, где боль так и не утихла. Я пока не готова туда возвращаться.

Выходим с Тошей из подъезда. Я щурюсь — небо почти белое, как лист на ЕГЭ, но солнце пробивается сквозь облака. Щенок суетится на ступеньках, рвется в парк, принуждает играть и отвлекает от мыслей о трудностях. Мы спускаемся по лестнице и чуть не врезаемся в забор.

— Прекрасно, — бурчу, как коренная жительница столицы. — Опять раскопки.

Дорога перегорожена: металлические секции, желтая сигнальная лента, валяющиеся доски и оранжевые каски. Проход к Патриаршим закрыт, табличка гласит: «Выбирайте пути обхода». В Москве каждую неделю ведутся ремонтные работы, меняют плитку, перекладывают поребрики. Ой, бордюры!

— Супер, ребята. — Собака лает, будто соглашается с моими словами. — И где теперь с хвостатым гулять?

Люди крадутся вдоль ограждения, кряхтят, ругаются вполголоса. Тоша юлит между ногами, пока мы с москвичами, как муравьишки, просачиваемся в щель и покидаем перекрытый двор. Сразу ловлю себя на мысли: а что это они так тщательно отгородили? Даже для Москвы перебор. Будто место преступления оцепили.

Поворачиваем с щенком на соседнюю улицу, тут много зелени, дышать сразу становится легче, а еще пахнет кофе и чем-то ванильным. Кафе небольшое, в нем всего три столика на веранде — то, что нужно! Бариста приветственно кивает, я заказываю напиток, маффин с черникой и зеленое яблоко. Через пять минут официантка ставит передо мной кофе, перед Тошкой — миску с водой и лакомство для собак в виде косточки.

— У вас чудесный песик. Серьезно! Он будто всегда улыбается.

Я киваю.

— Да, отдувается за двоих.

Попиваю кофе, щенок мирно жует сушеную говядину, и впервые за долгое время приходит чувство, похожее на покой. Как будто можно расправить плечи и не ощущать себя сжавшимся комочком.

Изучаю перекрытый парк с другого ракурса: металлические секции, ограждения, охрана в зеленых жилетах, в кузове фуры виднеется сценическое оборудование.

Я резко перестаю жевать, мелкие мурашки ползут вверх по спине. Наблюдение за монтажными работами сработало как триггер. Сцена, разноцветные гирлянды, провода — все это слишком напоминает антураж фестиваля. Бегу взглядом дальше по парку: звукорежиссерская будка, парни в черных футболках, стойки, софиты, мониторы.

Меня осеняет. Конечно! Выпускной! Наверное, московские школьники празднуют окончание учебы в нашем парке.

Автоматически нащупываю телефон — пальцы дрожат, хочется набрать Полину, поздравить с выпуском, сказать, какая она крутая, разузнать, как дела. Больше всего я хочу быть сейчас с ней и готовиться к празднику. Перестаю машинально ковыряться в кармане, сотовый-то дома. Как же больно.

Я щурюсь, разглядываю технику дальше: под одной из пленок отчетливо угадывается барабанная установка. Зажмуриваюсь и отворачиваюсь, быстрее допить кофе и сбежать. В голове стучит: не думай, не вспоминай, не открывай эту дверь. Но поздно, я уже слышу рев толпы, аплодисменты, смех и голос Славы. Он спокойненько вещает на видео, а тем временем мое сердце разбивается на тысячу мелких осколков.

Вдыхаю — воздух туго входит. Выдыхаю. Тоша чувствует перемену, тычется носом в ладонь, а я уже не вижу его: слезы текут по щекам.

Человек, которого я впустила в свой маленький мир, которого полюбила всем сердцем, сделал из моей жизни представление. Вся его любовь — просто шутка, несуразная репетиция, бездушная декорация.

Отворачиваюсь от парковых ограждений, мне тошно.

Мы с щенком бродим по бульварам, изучаем новые маршруты, пугаем голубей. Вечер завершаем на скамейке в камерном переулке: смотрим, как длинные тени ложатся на асфальт.

Черт бы побрал эту музыку, в голове звенит только одно: я подала документы на маркетинг. Никакого креатива, никакой сцены, никаких бредовых идей. Никогда. Я делаю вид, что не хочу ничего, кроме стабильности, но внутри знаю: музыка окрыляла меня как ничто другое.