Позади раздается мерный цокот двух пар каблуков. Шаги одной девушки — звонкие, быстрые, другая ступает мягко, будто не хочет тревожить асфальт.
— Слав, — Полина первой нарушает тишину, — надо идти.
Я не оборачиваюсь. Если посмотрю на нее сейчас, сломаюсь окончательно.
— Все, дружочек, хорош. — Голос Марфы, как всегда, чуть ироничен. — Она не придет.
Я киваю, а внутри сходит лавина. Этого я боялся больше всего.
— Ты должен зайти внутрь. — Полина подходит ближе. — Постарайся собраться с мыслями и сдать этот чертов русский язык.
— Мне наплевать на экзамены. — Собственный голос звучит незнакомо. — Все это больше не имеет смысла.
— Слав, ну конечно тебе тяжело, — пытается достучаться Марфа. — Начни с маленьких шагов, с того, на что ты еще в силах повлиять.
Ветер носит пух, кто-то из прохожих зевает, весь мир живет дальше, а я застрял. На той сцене, в той ночи, когда Тайна смотрела на меня во все глаза и не могла поверить, что я ее предал.
— Слав, идем. Попробуй сосредоточиться хотя бы на два часа, — тихо говорит Полина. — Потом можешь развалиться обратно. И мы уже по ходу дела будем думать, как собрать тебя по кусочкам.
— Давай лапу, сделаем это вместе. — Марфа осторожно берет меня под локоть.
Отстраняюсь и отворачиваюсь.
— Девчонки… спасибо, что беспокоитесь, но, правда, не стоит того.
Полина бросает на меня взгляд — жесткий. Ей надоело сюсюкаться.
— Слав, мы все иногда косячим. Но взрослые — не те, кто не ошибается, а те, кто учится на своих ошибках.
Марфа криво усмехается:
— Ха, Поль, тебе на философию надо поступать — прям твой предмет. Все, Слав, собирай себя в кучку и пошли. Утрем нос проклятому ЕГЭ.
Я не двигаюсь, ноги будто налились свинцом. Может, если подождать еще минуту, она все же появится? Я был уверен, что она не пропустит экзамены, считал дни до ЕГЭ, ждал как праздника. А теперь все потеряло смысл. Если она не пришла на тестирование, значит, на выпускной мы ее точно не увидим.
Кто-то хлопает меня по спине так, что я чуть не теряю равновесие.
— Ну что, выпускаем тяжелую артиллерию? — саркастично спрашивает Ваня.
— Давай, Соболев, мы сдаемся, твой выход, — отчеканивает Марфа, и они с Полиной, словно сговорившись, отступают назад.
Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, Ваня резко подхватывает меня под руку. Еще секунда — и я оказываюсь у него на спине, как мешок с цементом. Он крепко придерживает меня за ноги, будто мы на тренировке по восточным единоборствам, и без особых усилий тащит ко входу. Чувствуется, что дзюдо у него в крови: каждое движение выверено, меня будто взяли в тиски. Я дергаюсь, ругаюсь, но он даже не сбавляет шаг. Тянет меня по ступеням с целеустремленностью человека, которому поручили доставить важный груз. Ваня выполнит эту миссию во что бы то ни стало.
— Аккуратнее с головой, мозг пригодится ему сегодня, — кричит вслед Марфа.
— Цыц, без соплей, — бурчит Ваня. — Вы заказали доставку премиум-класса.
***
В аудитории душно, хотя окна отворены нараспашку. Я уже привык к звукам скрежещущих по полу стульев, нервным покашливаниям и шуршанию бланков. Девушка позади лихорадочно щелкает ручкой, ее сосед трет ластиком с такой яростью, что кажется, сейчас проделает дырку в чистовике.
Сижу, уставившись в одну точку, уже несколько десятков минут. Марфа с Полиной оказались правы: иногда надо сконцентрироваться на тех вещах, на которые ты еще в силах повлиять. Я даже не заметил, как справился с первыми двумя частями, как ни крути, в школе нас отлично натаскали. А вот часть с сочинением вскрывает едва запекшиеся раны. В памяти всплывает тот самый вечер: сцена, свет, толпа и слова, которые, сорвавшись с губ, уже не подлежат возврату. Все чувства — стыд, сожаление, страх — накрывают разом, а по телу пробегают электрические судороги.
Перед глазами лист с темой сочинения: «Согласны ли вы с тем, что муки совести — самое страшное наказание?».
Какая ирония. Перевожу взгляд на часы: секунды бегут неумолимо. Всего месяц назад в это же самое время у меня было все: амбициозные планы, верные друзья и вдохновение, которое казалось неисчерпаемым. Его дарила мне моя таинственная муза. Но вот настало сегодня, и все, что я считал незыблемым, превратилось в болезненные воспоминания. Тайное обернулось явью.
Мучительно больно вспоминать финал фестиваля, он перекликается с тем самым днем, когда я узнал, что родителей больше нет. В одну секунду у тебя есть все, а спустя мгновение жизнь теряет всякий смысл.
Картинка так и стоит перед глазами: организаторы останавливают роковое видео, экран гаснет, а свет будто концентрируется на лице Тайны. Слезы застывают в бездонных, печальных глазах — я не могу отвести от них взгляд и в то же время не имею права любоваться ими слишком долго. Сердце раскалывается надвое.
Зал, еще секунду назад гудящий недоуменными возгласами, теперь задерживает дыхание, ждет развязки моего растянувшегося на целый квартал перформанса.
Ожидаю, что Тайна сорвется с места и побежит прочь со сцены, захлебываясь слезами, а я брошу все, догоню ее, обниму, покорно приму обвинения, помогу справиться с истерикой, скажу, что люблю больше всего на свете. И уже никогда не выпущу из рук. Черт с ним с концертом, плевать на толпу и на музыку. Главное — это она, больше ничто не имеет значения.
Но вопреки моим ожиданиям Тайна делает шаг вперед и берет из рук ведущего микрофон. Ее движения спокойны, руки не дрожат, на губах проступает улыбка. На долю секунды мне кажется, что все будет хорошо, но затем я понимаю: так улыбается человек, который ничего больше не чувствует. Ее глаза не теплые, не живые, не нежные. Просто пустые. Улыбка натянута для сцены, для того чтобы никто не понял, как ей больно. Она играет роль, и это страшнее, чем если бы она кричала.
У меня подкашиваются ноги, желудок скручивает тугим узлом, становится трудно дышать. Кожа покрывается липкой испариной, тело сигнализирует: опасность, крах, провал. Я всегда так реагировал на стресс и не знаю, как Тайна держится. Не понимаю, как ей хватает сил.
— Слав, ну ты шоумен, конечно, — с легкой усмешкой, которая, возможно, кажется кому-то очаровательной, она поднимает глаза в зал. — Дуй давай к микрофону. Нас ждет последняя композиция.
Зал выдыхает. Кто-то начинает аплодировать, кто-то смеется. Она так спокойно это сказала, будто на экране только что показывали не коварное предательство, а выпуск Ералаша. Я слышу, как оживает толпа: их радует, что нет конфликта, им нравится, что героиня не унывает. Но они не знают, какой ценой.
— Мы с ребятами подготовили кое-что и хотим сделать подарок нашему фронтмену, — обращается Тайна к публике. — Сегодня «Плохая идея» исполнит песню Романа и Анастасии Шумки. Она называется «Делай добро и исчезай».
Зал затихает, Тайна выдерживает паузу, смотрит на людей, на прожектора, на мониторы, словно прощается с миром блеска и глянца. Напоследок она глядит сквозь меня.
— Мы благодарны родителям Славы за то, что они воспитали такого непревзойденного человека, с ним не страшны ни огонь, ни вода, ни медные трубы. Поддержите нас, поднимите руки, давайте вместе отдадим дань уважения замечательным музыкантам, а по совместительству — превосходным родителям. Слав, эта композиция звучит в честь твоей удивительной семьи. И, конечно, пламенный привет Фаине Яковлевне! — почти ласково заканчивает Тайна.
Я чувствую, как у меня сжимается горло, не могу глотнуть воздух, а душа уходит в пятки. Федя опускается за клавиши, Полина подкручивает колки, Тайна отдает микрофон и, не оборачиваясь, идет к установке.
Пять, шесть, семь, восемь: из динамиков звучит дорогая сердцу мелодия, я знаю песню наизусть — это самая глубокая композиция из альбома родителей. Приступаю к куплету, голос дрожит только в самом начале, потом, словно на автомате, вспоминаю, как взять нужную тональность, подстраиваюсь под группу и вкладываю всю душу в исполнение. Тайна играет безупречно, Полина с Федей зажигают как в последний раз. Ценность подарка, который они преподнесли, невозможно измерить: это акт любви, поддержки и дружбы, обернутый в музыку.
