— Тайна, сгруппируйся и ныряй вниз! — слышу голос Феди, но не вижу его.

Повинуюсь.

— Они ее растопчут! — пугается Слава и бросается в гущу событий.

Он вырастает между мной и надвигающейся лавиной девушек, словно живая стена. Одним движением он вытаскивает букет из-под барабанов — спасает меня от беды. Самая крупная из охотниц, девушка в платье с тигриным принтом, издает победный клич и бросается на Шумку в тот момент, когда он передает «цветочный» пас Куролесову. Плечом она сносит громадную акустическую установку.

Все происходит слишком быстро. Федя, с лицом командира под обстрелом, ловит цветы и, не задумываясь, швыряет назад в зал, таким образом уводя озверевшую стаю подальше от нас. Громкий треск, аппаратура нависает надо мной. Слава успевает подставить руки, чтобы закрыть наши головы от удара.

Слышен хруст запястья. У меня перехватывает дыхание. Шумка не кричит, только закрывает глаза и плотно сжимает губы. Его рука изогнулась под странным углом, но он все еще держит технику. Сердце у меня проваливается в живот. Выбираюсь из укрытия, Федя уже рядом, освобождает Славу из-под завала. Запястье правой руки отекает и синеет на глазах.

Из зала доносится разочарованный вой. Я мельком оборачиваюсь и вижу, как ссутулившиеся, растрепанные, пыхтящие девушки нехотя расходятся по местам. В свете софитов остается победительница голодных игр. Полина отвоевала букет.

— Слав, сильно болит? — обнимаю его за плечи, поглаживаю по спине, но даже пальцем боюсь прикоснуться к месту травмы.

— Все нормально, — выдыхает он. Но я вижу, как он жмурится, — боль немыслимая.

— Надо скорее добыть лед! Федь, метнешься на кухню? — прошу Куролесова, и тот исчезает со сцены.

Слава держит руку так, будто внутри нее раскаленная сталь. Лицо становится совсем бледным, на висках и лбу проступает пот, но ни единого стона не срывается с его губ. Он весь как оголенный нерв, и я понимаю: болевой шок заканчивается. Мучительное жжение вот-вот нахлынет с новой силой.

Федя появляется с ведром для шампанского, забитым льдом, в глазах — паника, в руках — дрожь. Полина рядом, губы плотно сжаты, щеки пылают. Она не истерит, но видно, что внутри бушует ураган. Мы пытаемся верить в лучшее, но с каждой секундой все отчетливее понимаем, что имеем дело с переломом.

Выползаем на воздух, даем Шумке воды, усаживаем его в тусклом свете уличного фонаря. Слава опускается, тяжело дыша, сдерживается. Губы высохли, подбородок дрожит, а вены на шее вздулись. Я вижу, как он моргает — медленно, почти с усилием. Сейчас каждое движение для него — пытка. Мне так его жалко, так хочется помочь! Я почти физически ощущаю его боль.

— Слав, ты герой. Но в этот раз стоило пожертвовать моей никчемной головой. — Обхватываю его за плечи, наклоняюсь, несколько раз целую в висок. Знаю, что это не поможет, но ничего не могу с собой поделать.

Слава смотрит на меня и вдруг улыбается.

— Ты ведь в курсе, — он говорит тихо, и, кажется, даже ветер замолкает, чтобы можно было расслышать слова, — если самая яркая звезда погаснет, все потеряют ориентир. Я не мог допустить, чтобы это случилось.

Медицинский центр встречает приглушенным светом и едва уловимым запахом антисептика. Совет племени «Плохая идея» единогласно принял решение потратить гонорар от свадьбы на то, чтобы свозить нашего бесценного вокалиста в частную клинику. Славе нужна срочная и квалифицированная помощь.

Молодой администратор приветствует нас искренней полуулыбкой, хотя его уставшие глаза говорят сами за себя: ночные смены здесь — тот еще подарочек.

— Присаживайтесь, врач вас позовет.

Больничные лампы отбрасывают на стены ровные тени, и Федя с Полиной затевают мини-спектакль: Куролесов создает при помощи пальцев силуэт милого зайца, Полина тут же превращает историю в триллер с кровожадным нападением. Смеемся. Даже Слава улыбается.

Я внимательно слежу за ним: уголки губ мягко приподнимаются, но глаза выдают болезненное напряжение, рука чуть дрожит, и он неосознанно прижимает ее к груди. Я знаю, что Шумка прикрывает боль своим невозмутимым видом: он никогда не жалуется. В этой особенности одновременно скрываются и его стальная воля, и хрупкая уязвимость.

Федя шепчет:

— Не переживай, друг, я с тобой до конца. Пойдем к хирургу вместе: сожмешь мою руку во время рентгена.

— Побереги пальцы. Вот только без пианиста нам не хватало остаться.

Полина лезет в рюкзак и достает термос с теплым чаем. Слава делает маленький глоток, чисто чтобы мы отстали от него с назойливой заботой.

— Вячеслав Романович Шумка?

— Это я.

— Пройдемте.

Сопровождаю Славу в процедурную, не хочется оставлять его одного. Свет здесь приглушен, рентген-аппарат урчит, готовится к работе. Слава осторожно кладет запястье на подставку, старается не дышать: любое движение может исказить снимок.

Я рассказываю врачу, как именно Слава подставил руку под удар, каким был хруст и как со временем менялся оттенок отека — запомнила каждую деталь. Доктор внимательно осматривает запястье: проверяет чувствительность пальцев, пальпирует лучевую артерию и определяет пульс. После того сосудистые и неврологические нарушения исключены, нас направляют на рентген. В процедурной я держу Славу за здоровую руку: он тихо шутит, чтобы поднять настроение нам обоим. Рентгенолог изучает снимки: трещина в дистальном метаэпифизе лучевой кости без смещения.

Я чувствую всю тяжесть момента: мы понимали, что травма серьезная, но вера в то, что Шумка быстро восстановится и сможет играть на сцене, придавала бодрости. Слава, как всегда, старается не показать, что внутри у него все сжалось: фестиваль — его мечта. Мы с Федей и Полиной знаем об этом не понаслышке. Обмениваемся взглядами, воздух сгущается.

Федя присаживается на банкетку у стены.

— Слав, главное — это твой голос. Музыку мы с Тайной вытянем с гитарой или без нее.

— На самом деле, главное — это твоя внешность, — шутит Полина, треплет его челку. — Шрамы украшают мужчину. Наши фанатки с ума сойдут от истории про перелом и от того, как стойко ты справился со всеми невзгодами.

— Ребят, у нас будет гитара, — тихо, но решительно объявляет Шумка.

Я чуть наклоняюсь, будто не расслышала: что значит «будет»?

— Полин, если ты «КиШа» могла сыграть, то наши песни разучишь в два счета, — продолжает он с упорством.

Полина моментально краснеет и отмахивается.

— Еще и головой ударился? — Она вскакивает на ноги и кричит в проход: — Позовите медиков обратно, у нас тут сотрясение!

— Тихо-тихо, не кипятись. Есть кое-что, что я умею делать еще лучше, чем играть на гитаре.

Мы обмениваемся вопросительными взглядами.

— Генерировать плохие идеи? — позволяю себе сарказм.

— Преподавать. — Слава морщится от боли, но подмигивает нам. — Полина быстро схватывает. За оставшиеся два дня закрепим аккорды, отточим переходы и упростим партию.

— Слав, окстись! На конкурс заявлены только три музыканта. Какая из меня гитаристка? Я менеджер, а не виртуоз.

— Ты с организаторами давно на короткой ноге, они войдут в положение. Форс-мажор же! Получится круто!

Федя с восторгом подхватывает:

— Полин, такая возможность бывает раз в жизни! Надо пробовать!

Я касаюсь Славиных плеч, ощущаю напряжение, чувствую, как горит кожа. Мое сердце сжимается. Даже в безвыходной ситуации он видит свет в конце тоннеля. Люблю его за эту суперспособность. И не только…

Врачи возвращают нам Славку в свеженьком гипсе. Бьюсь об заклад, уже через минуту он люто его возненавидит. Я вижу, как у него все зудит, а почесаться невозможно. Крадусь в ту часть клиники, где горы мягких игрушек устилают пол, а раскраски уютно устроились на низком столике — детский уголок. Беру коробку фломастеров.

— Что ты задумала? — улыбается Федя.

Я пожимаю плечами:

— Нам полагается арт-терапия.