Как ни странно, этот почти истерический настрой госпожи Милены почему- то совершенно не взволновал Николь. Она уже прекрасно понимала, что их нищету невозможно скрыть никаким переодеванием и потому, аккуратно переплетая растрепавшуюся косичку сестры, она попыталась успокоить мачеху:

-- Госпожа Милена, ну какая разница, что подумает про нас гонец? Гораздо важнее решить, что можно предложить ему на ужин. Он просил воды, и наверняка голоден.

-- Ах, Боже мой! Да ещё и Ева куда-то подевалась!

*** На крыльцо замка они вышли во всём возможном «великолепии». Николь, понимая, как нелепо и потёрто они выглядят, пытаясь предстать богатыми дамами, испытывала тот самый, пресловутый испанский стыд. Большая часть весны и начала лета прошли в небольших, но не слишком приятных конфликтах с мачехой. Та была страшно недовольна, когда Николь пыталась сделать хоть что-то для улучшения их бедственного положения.

Когда Николь набрала липового цвета, просто для того, чтобы делать потом питье от простуды, госпожа Милена чуть не плакала выговаривая ей: -- А если бы тебя увидел кто-то из крестьян?!

-- Госпожа Милена, какая разница, что подумают крестьяне! Думаю, они и так знают, что мы разорены.

Николь искренне недоумевала и не считала эту кучку чуть липких и душистых цветов, разложенных сушиться на мешковине, достойным поводом для какого-то серьёзного расстройства. Такие и похожие стычки случались между женщинами каждый раз, когда Николь приносила в дом хоть что-то. Даже небольшая корзинка спелой малины, которая только- только начала созревать, и которую с таким удовольствием съела Клементина, вызвала выговор.

Однако сейчас, стоя на крыльце почти заброшенного замка в потёртом платье за спиной мачехи и крепко держа за руку младшую сестрёнку, Николь начала понимать, о чем беспокоилась госпожа Милена.

Удивлённый взгляд гонца сказал ей многое.

Милена де Божель кивнула гонцу и назвала себя, затем протянула мужчине руку, а гонец, прождавший едва не час, наконец вручил баронессе письмо скреплённое восковой печатью. Все это заняло буквально минуту, но...

Если недавно, когда гонец принял их с Клементиной за прислугу, он держался чуть развязно, но вполне благодушно, то сейчас, поняв, что перед ним была не прислуга, а «барыни», мужчина изменил своё поведение. Нет, он не стал открыто грубить или хамить, но вручая письмо госпоже Милене имел такой надменный вид, и так пренебрежительно кривил губы, демонстративно оглядывая сестёр, что Николь кроме острого приступа неловкости от собственной бедности, испытывала ещё и возмущение: «Какой нахал! Судя по одежде – простолюдин, а смотрит на меня, как солдат на вошь!». Тем обиднее было, что одежда курьера была новой, хоть и запылённой.

Тем временем, госпожа баронесса с совершенно невозмутимым лицом приняла послание, и, не слишком церемонясь, развернула его тут же.

Читала она медленно, забавно пошевеливая губами и Николь показалось, что взрослая женщина читает по слогам.

Гонец все ещё стоял перед ними на крыльце, когда мачеха растерянно глянула на Николь и сообщила: -- Через неделю состоится твоё бракосочетание, дитя моё.

-- Это письмо от моего жениха?

-- Нет, милая. О письмо от его секретаря, господина Гаспара Шерпиньера, который обвенчается с тобой по доверенности.

Николь растерянно уставилась на мачеху не слишком понимая, что это значит -- по доверенности. В голове у неё метались десятки вопросов, но тут, на их счастье, с огорода вернулась Ева с корзинкой, заполненной редисом, зелёным луком и пучком салата. Она застыла, глядя на чужого человека и его переминающегося с ноги на ногу коня, а баронесса, кивнув ей, сказала: -- Ты очень кстати, Ева. Покорми молодого человека на кухне и устрой его на ночлег.

Затем она развернулась и скомандовала: -- Девочки, нам пора к вечерней молитве.

С гонцом Николь, слава богу, больше так и не встретилась. Однако презрительные взгляды и оценка мужчины достаточно чётко показали ей возможные будущие проблемы. Нищета в этом мире не приветствовалась, как, собственно, и при её первой жизни. Только вот раньше она могла работать и зарабатывать сама, а здесь будет целиком зависеть от милостей мужа. Осознавать это было очень неприятно, тем более что Николь сильно беспокоили мысли о малышке Клементине – к девочке она привязалась.

«Судя по одежде гонца, муж мой не беден. По крайней мере, еда и тепло у меня будут. А вот как собирается зимовать Милена, я просто не представляю. Их в замке четыре человека, и даже продать им больше нечего».

Однако господа де Божель о предстоящей зимовке, похоже, совершенно не думала. За ужином она взволнованно рассуждала о том, что завтра нужно обязательно проверить приданое Николь и убедиться, что там все в порядке. Радовалась, что свадьбы как таковой не будет, а венчание пройдёт в близлежащем городке, и сразу после обряда Николь сядет в присланный мужем экипаж и отправится в столицу.

– Как всё-таки хорошо, моя дорогая, что в твоей жизни появится богатый мужчина, который всё за тебя решит! Конечно, немножко обидно, что не будет пира, зато в письме граф указал, что отправляет тебе подходящую случаю одежду. Это очень любезно с его стороны! Не забудь поблагодарить его, милая. И я очень надеюсь, – тут голос мачехи стал несколько тише, – что, получив богатство, ты не забудешь про свою младшую сестру.

Младшая же сестра, малышка Клементина, была возбуждена и радовалась, похоже, больше всех. Как только госпожа Милена смолкала, сестрёнка тут же начинала заваливать Николь вопросами: – А у тебя будет новое платье? А меня тоже возьмут в церковь? Скажи, Николь, а ты уже любишь своего мужа? Очень интересно, какая у тебя будет карета?

Сама Николь особой радости по поводу бракосочетания не чувствовала.

Вырваться из нищеты, конечно, дело хорошее. Только вот ощущение, что она бросает малышку Клементину голодать и мёрзнуть, наваливалось все сильнее. Сейчас Николь сильно жалела, что не была более настойчива в

собирании припасов на зиму: «Господи, ну почему я боялась поскандалить с Миленой?! Что бы она смогла мне сделать? А я вполне успела бы хотя бы хворосту им на зиму запасти. Это же немыслимо – так рисковать жизнью ребёнка! Похоже, не зря тогда, в той жизни, муж считал меня тряпкой…», – мысленно грызла она себя.

Ночь прошла беспокойно. Николь все время мерещился засыпанный снегами замок, где не осталось никого живого, она вздрагивала и просыпалась… Утром госпожа баронесса велела всем надеть «гостевые» платья: – В любой момент могут приехать с вестью от господина Шерпиньера, и нас больше не должны застать столь небрежно одетыми! Ева, скажи Абелю, что днём нам понадобится горячая вода. Нужно искупать Николь и вымыть ей волосы. А мы с тобой, девочка моя, – она перевела взгляд на падчерицу, – сейчас откроем сундук и проверим твоё приданое. Надо убедиться, что там все в порядке.

Маленькая комната без окон, куда отвела её госпожа Милена, была Николь совершенно не знакома: здесь девушка ещё не бывала. В комнате находилось несколько сундуков: тяжёлых и массивных, но, к сожалению, большей частью пустых. На них даже были откинуты крышки, и можно было убедиться, что кроме паутины внутри ничего не содержится.

Сундук, который госпожа де Божель называла приданым Николь, Абель и Ева с трудом вытолкали в соседнюю комнату – поближе к окну. Госпожа Милена потребовала у Евы ключ и лично открыла крупный навесной замок.

Прежде чем откинуть крышку, она торжественно вручила чуть заржавевший ключ Николь со словами: – Я выполнила волю твоего отца, девочка моя! Всё, предназначенное тебе, хранится здесь. И поверь, я чиста перед памятью мужа.

Наконец, выпроводив Абеля из комнаты, крышку сундука подняли. Николь слабо себе представляла, что может составлять приданое совершенно обнищавшей дворянки. Увиденное её удивило.

В сундуке хранились несколько свёртков тканей, которые Ева аккуратно вынула и сложила на откинутую крышку, две пары шелковых чулок, непривычно коротких, достаточно толстых и с грубоватым швом сзади. К