Для Николь эта поездка казалась просто глотком свежего воздуха, а вот Ингрид, скорее, восприняла это как возможность пополнить свои запасы.

Она приобрела баночку свинцовых белил и некоторое время размышляла, нужен ли ей порошок из костей мумии*. Николь даже пришлось слегка дёрнуть её за юбку и пообещать кое что рассказать потом, когда окажутся в карете. Тем более, что за крошечный бумажный пакетик, где лежало две или три столовых ложки невнятного серого месива аптекарь просил золотой!

В карете графине пришлось долго убеждать приятельницу, что покупать такие вещи ни в коем случае не нужно и совершенно точно они ничего не лечат. И не факт, что Ингрид ей поверила: никаких разумных доводов Николь, разумеется, привести не смогла.

Впрочем, настроение этот маленький спор им не испортил: они заехали ещё в пару лавок и Ингрид прикупила себе широкие атласные ленты лилового цвета для отделки какого-то там корсажа, и метра четыре узкого простого кружева для белья.

Чем больше карета переезжала от одной лавки к другой, тем безопаснее себя чувствовала Николь. И даже Ингрид перестала опасаться, что их тайна как-нибудь случайно раскроется. А потому поддалась на уговоры графини и приказала кучеру: -- Отвези меня на рынок, Пьер.

Растворившись в не слишком густой толпе горожан, Николь наслаждалась достаточно солнечным, хотя и прохладным днём, соседством обычных простых людей, пусть и слишком громко торгующимися, но так не похожих на вечно насторожённых придворных. Даже яблоко, купленное с лотка, которое Николь не рискнула съесть на ходу, чтобы не повредить грим, радовало ей душу.

Вот только торговые ряды кончились удивительно быстро и дальше потянулись пустые, никем не заняты прилавки.

-- Сегодня же суббота? Вроде бы – торговый день. Почему же так мало народу приехало?

-- А ты не заметила, какое неудачное было лето и какие холодны грозы? – Ингрид искренне удивилась вопросу. – Многим крестьянам совершенно нечем торговать. А ещё, если ты не знаешь, был какой-то мор и говорят, что передохла чуть ли не половина скотины в графстве. Так что зима в этом году будет ужасная, – вздохнула и перекрестилась она.

Подруги шли вдоль пустых прилавков ко второму выходу с рынка: там, сквозь распахнутые ворота, была видна толпа, занятая непонятно чем.

Николь тянула туда подругу, а Ингрид недовольно морщила носи и спрашивала: -- Ну что ты там хочешь увидеть?! Поехали лучше на Мясную улицу. Там есть очень хорошая пекарня и можно купить горячие булочки с маком и мёдом. Вкуснее даже в замке не пекут!

Рынок был почти одинаковым в длину и в ширину и, оглянувшись, Николь поняла, что занято даже меньше половины прилавков. Но там, впереди, была шумящая и гомонящая толпа, и ей очень хотелось узнать, что там происходит. Они уже почти дошли до распахнутых ворот, возле которых дремал кутающийся в старый суконный плащ пожилой сторож рынка и, наконец, Николь, нетерпеливо топнув ногой на еле плетущуюся Ингрид, спросила: -- Да что ты упираешься?! Я просто посмотрю, чем заняты люди, вот и всё.

-- В такой толпе полно карманников, а ты сама уговорила оставить охрану у кареты, – Николь брезгливо подобрала платье и переступила через

небольшую кучку свежего конского навоза. – Ты понимаешь, что если с тобой что-то случится… – она вздохнула и укоризненно покачала головой.

До плотно стоящей толпы человек в триста, не меньше, оставалось ещё метров тридцать: из ворот они вышли на небольшую площадь, мощёную крупным булыжником. Ингрид остановилась, явно недовольная настойчивостью графини, но в то же время не рискуя оставить её одну.

-- Ты же видишь, что на виселицах никого нет… Значит, сегодня будет только порка.

Николь, бежавшая метров на пять впереди приятельницы, резко остановилась, так же резко развернулась к ней и растерянно глядя на Ингрид спросила: -- Какие виселицы?

-- Ты что, никогда на казни не присутствовала? – удивлённо вскинула брови подруга. – Ну вон же, на помосте две… Николь снова так же резко развернулась, глядя на теснящуюся и глазеющую на что-то толпу, и только сейчас увидела, что высоко над их головами из крепких брёвен сложено что-то вроде буквы «П». Догнавшая её Ингрид обычным спокойным голосом поясняла: -- Это место – что-то вроде Гремской площади в Парижеле. Здесь казнят убийц, насильников и прочий сброд. Но раз на виселицах нет верёвок, значит сегодня наказывают малолетних преступников, – глядя на недоумённое лицо Николь, она пояснила подробнее. – Мелкие нищие сбиваются в стаи и воруют всё подряд. Когда их ловят – судья прописывает каждому из них десять ударов кнута. Ну, это если поймали в первый раз. А если во второй – тут уж всё зависит от судьи и от того, насколько этот вор крепок. Тех, кто поздоровее, могут и на каторгу сослать. Раньше за вторую попытку отрубали руку, но лет двадцать назад, в память о покойной королеве, его величество отменил этот закон и рук теперь детям не рубят, только взрослым. Да, что с тобой, Николь?!

Николь чувствовала, как в её тихое скучное и болотно-однообразное существование вливается что-то жуткое, то, что она не могла и не хотела понять…

-- Николь! Да тебе плохо что ли?! Ты белая вся… Пойдём, пойдём скорее, я посажу тебя и… – перепуганная Ингрид подхватила почти обмякшую графиню под руку и потащила назад, в сторону рынка. Туда, где остались карета и охрана. Николь шла медленно и была какой-то вялой, как будто не очень понимала, где находится и что происходит вокруг.

Они уже почти дошли до ворот, когда оттуда, с места наказания, взвился в небо истошный, какой-то почти звериный крик… Толпа шумно загудела, как большой и жуткий зверь, а Николь, резко остановившись, почему-то очень тихо, сиплым голосом, спросила: -- Это… Это что?! Это правда … ребёнок?

Растерянная Ингрид кивнула, соглашаясь, и тут же крикнула на сторожа резко и зло: -- Эй! Старик! Не видишь, моей горничной худо! Иди сюда. Помоги мне!

-- Мне надо туда... Туда... Прекратить это... -- Николь, внезапно, начала резко вырываться из рук поддерживающей её Ингрид.

Старик неторопливо встал, но не успел сделать и шага, как дикий вой повторился… С лица Николь окончательно пропала краска, глаза закатились, и она как- то медленно и неторопливо улеглась у ног любовницы собственного мужа прямо на стылый камень. Выпавшее из рук графини яркое яблоко мячиком запрыгало по земле...

_____________________________________________ *Порошок из мумии -- примерно в XII веке, когда запасы импортного природного битума /то, что мы называем мумиё/ истощились, слово mummia, употребляемое в медицинских трактатах, было ошибочно истолковано как «мумия», и его смысл стали обозначать так: «чёрная смолистая выжимка, соскобленная с забальзамированных египетских мумий». В XVI веке Египет запретил вывоз мумий и недобросовестные европейские аптекари начали продавать поддельные мумии, приготовленные путём бальзамирования и высушивания свежих трупов.

В средние века этой дрянью лечили все подряд: от поноса до простуды.

Датский монарх Кристиан IV, чтобы излечиться от эпилепсии, добавлял порошок в еду. Причём использовал для этого исключительно черепа древних египтян. А ещё поддельное мумиё использовали как афродизиак.

Разговор с месье Трюлле вышел очень тяжёлый. То, что рассказывал служащий о делах в графстве, вызывало у Николь оторопь. И всё это при том, что никаких точных данных месье графине не предоставил, да и в целом пытался выглядеть нейтрально настроенным.

Сенешаль не хотел посвящать графиню в тонкости управления землями, но и отмалчиваться не смел, так что на её вопросы отвечал крайне расплывчато. Озверевшая от всего увиденного Николь давила на него, как пресс на спелые гроздья винограда. Как бы месье Трюлле ни выворачивался, крохи информации всё-таки просачивались через поток бессмысленной болтовни.

– Мне непонятны ваши отговорки, месье Трюлле. Если у вас был какой-то прямой приказ моего мужа в отношении меня, то озвучьте его.