Первые полчаса в карете вообще царила тишина: каждый из пассажиров по-своему переживал нападение, но почему-то делиться мыслями никто не торопился. Зато потом, когда замёрзшая Николь решительно потребовала: «Иди сюда, Сюзанна. Плевать, что так не положено, но иначе ты околеешь от холода…», с этого момента начался разговор, который и привёл к подробной и детальной речи, произнесённой месье Шерпиньером: -- …никогда б не подумал! Господин граф, безусловно, не являлся образцом добродетели, но устроить покушение на собственную жену – это немыслимо! Впрочем, слишком много свидетелей того, что Лукас имеет отношение к этому нападению… -- Если бы не капрал Туссен – нас убили бы всех. Я не думаю, мессе Шерпиньер, что господин граф был бы настолько любезен, что попросил бандитов не убивать вас!

Николь говорила с некоторым раздражением, потому что месье первые минуты просто не хотел верить в то, что его хозяин замешан. И Сюзанне, и

Николь пришлось рассказать всё с самого начала, максимально подробно, не забыв упомянуть и ту самую шкатулку с серебром, которую привёз месье.

Чем больше секретарь выслушивал женские речи, тем спокойнее он становился. А ведь сперва он с гневом отверг саму мысль о том, что покушение устроено графом. Однако дослушав всю историю гневаться он перестал и о чём-то задумался. Минут пятнадцать-двадцать ехали в тишине – обе женщины отдыхали, в кои-то веки не чувствуя нависавшей опасности, а потом секретарь новь заговорил: -- Ваше сиятельство, я знаю, что муж ваш никогда не вёл праведную жизнь.

Вы же понимаете, что я много лет находился рядом с господином графом и видел достаточно. Я всегда был предан его сиятельству и хранил его тайны… Но… – он немного помолчал, осторожно потрогал сквозь бинты рану на виске, и решительно продолжил: – Доказать причастность графа будет не так и просто. Жандармерия и суды – это такой особый мир, в котором мы мало что понимаем, – этим самым «мы» он как бы объединил всех сидящих в карете. – Я, к сожалению, тоже не достаточно сведущ в законах. А потому, госпожа графиня, я рекомендовал бы вам не слишком долго задерживаться в Фильо.

-- Капрал считает по-другому, месье Шерпинер, -- удивилась Николь. – Он, напротив, рекомендовал остаться там до победного и собрать все возможные бумаги. Всякие там копии допросов и прочее.

-- Капрал Туссен, безусловно – образец мужественности! Я бесконечно благодарен ему за спасение наших жизней! Но, госпожа графиня, капрал – простой солдат и мало имел дела с судебной системой. Поверьте мне, нельзя давать преступникам ни единого шанса!

-- Так что вы посоветуете, месье Шепиньер?

Николь смотрела на секретаря внимательно и настороженно. Он... Месье Шерпиньер всгда относился к ней довольно нейтрально, но в целом -- в мелких рекомендациях и советах не отказывал и, как казалось раньше -- тайно сочувствовал графине. Однако секретарь много лет был близок с графом, знает немало его тайн и, кто знает, возможно и сам в чём-то незаконном участвовал. Стоит ли доверять его советам?!

«Что ж... Послушаю, что скажет месье и решу. Все же жизненного опыта у меня немного больше, чем он думает, так что я вполне способна разобраться, кто прав: секретарь или капрал...».

-- Слушаю вас внимательно, месье Шерпиньер.

2 МЕСЯЦА НАЗАД Парижель Резиденция правящего дома отель Ля-Валуант Покои королевской фаворитки Марии де Рителье Возвращение его высочества Франциска раньше времени, да ещё и с молодой супругой, пришлось графине де Рителье не по нраву: она ещё не успела настроить короля на необходимость брака принцессы Евгении и эспанского наследника престола. А Франциск любит сестру и, возможно, вмешается в дело сватовства.

После прошедшей неделю назад беседы с доном Санто-Аливаресом настроение графини и так было не на высоте: она прекрасно понимала, что если эспанцы возьмутся шантажировать её и предоставят его королевскому величеству любовную переписку с молодым смазливым соседом...

переписку, относящуюся к тому времени, когда муж её болел, но был вполне себе жив... то её образ невинной, искренней и порядочной девушки, тянущейся к мужчинам постарше за защитой и опорой, сильно пострадает.

Нет, скорее всего, король простит и не изгонит её, но отношения уже явно станут не теми. А если история получит огласку – это будет совсем плохо.

Придворные гадюки умеют сцеживать яд неторопливо, и вливать его в уши короля будут постепенно...

Сегодня утром графине пришлось присутствовать при оформлении королевского завещания, и она чувствовала сильную усталость. Больше всего хотелось вернуться в спальню, выпить бокал горячего вина и хотя бы на несколько часов уснуть, чтобы забыть и это старческое тело, рядом с которым она проводила последние дни так много времени, и этот

удушающий воздух королевских покоев, отдающий тленом, смертью и мерзко пахнущими декоктами, которые бесконечно тащили в покои лекари.

Однако то, что его величество собирался остаться с глазу на глаз с сыном, говорило только о том, что обсуждать они будут крайне важные вещи.

Возможно, даже её, графини де Рителье, будущее!

За дверями королевских покоев графиня, не останавливаясь ни на секунду, чтобы выслушать соболезнования от прихлебателей, торопливо двинулась к своим апартаментам. Войдя в комнаты, скомандовала: – Все вон отсюда!

Сидящие в приёмной дамы, играющие в карты и с удовольствием поглощающие слабое розовое вино и воздушные пирожные, растерянно уставились на графиню: обычно мадам де Рителье вела себя гораздо более сдержанно. Однако сейчас графиня сильно торопилась. Она чувствовала, что дорога каждая секунда, и потому, резко ударив веером по ладони так, что бедная безделушка треснула и сломалась, жёстко повторила: – Вон отсюда, я сказала!

Как только перепуганная толпа «подруг» и «обожательниц» королевской фаворитки торопливо вымелась за дверь, Мария лично повернула ключ в дверях и, дойдя до восхитительного пейзажа знаменитого Лессона, висевшего на одной из стен и служившего предметом зависти многих, нажала совершенно незаметную завитушку в углу рамы.

Покои для фаворитки король выбирал сам, и именно его величество позаботился о том, чтобы их визиты друг к другу оставались тайными всё время траура по почившей королеве. Разумеется, нужды пользоваться тайным ходом уже очень много лет не было.

Слегка скрипнув, картина вместе с куском стены сместилась в сторону, а перед графиней открылся узкий проход, пользоваться которым она всегда ненавидела. Эта щель в толще замковых стен внушала ей иррациональный ужас перед темнотой. Ход шёл от её покоев до королевской опочивальни, и пройти требовалось не один десяток метров. Раньше графине иногда казалось, что однажды каменные стены сожмутся, и она навек останется тут без воздуха и света просто из-за того, что сломается какой-нибудь древний механизм. Но раньше у неё не было выбора: король желал соблюсти приличия во время траура, и пользоваться проходом приходилось часто.

Надо было торопиться, и Мария, прихватив толстую свечу белого воска, зажгла её от близко расположенного камина и шагнула туда, в коридор, где под потолком колыхались клочья заброшенной даже самими насекомыми паутины и пахло пылью и какой-то древней жутью. А ещё здесь всегда гулял мерзкий ледяной сквозняк.

Ход шёл почти прямо, и только недалеко от покоев короля начались неудобные ступеньки то вниз, то вверх. Графиня торопилась, боясь пропустить что-то важное, но всё же часть беседы услышать она не успела: не так уж близко находились её покои от опочивальни любовника.

В спальне короля царила тишина, прерываемая только сипящим дыханием больного. Мария застыла у чуть приоткрытой в покои двери, зная, что её скрывает от глаз Франциска огромное батальное полотно в золочёной раме.

Она старалась даже дышать тише, чтобы не выдать каким-либо образом своё присутствие. Наконец, король заговорил: – Мне не хотелось смотреть в глаза своему греху, и привлекать внимание к ребёнку тоже не хотелось. Но я смог устроить этому ребёнку выгодный брак.