Всё прошло так же, как и обычно: граф расслабился, от горячего и крепкого напитка глаза его слегка замаслились, взгляд остановился на умело декорированном бюсте мадам и он, грубо рванув ткань платья, завалил её на кушетку… В сексе граф был такой эгоистичной скотиной, как и в жизни, но мадам столь умело вела свою партию, столь ярко изображала страсть и восторг, что через десять минут Клод де Монферан уже поправлял одежду, с самодовольной улыбкой выслушивая комплименты своей мужской силе. Он снисходительно похлопал мадам по щеке и заявил: -- Полно тебе, малышка… Ты тоже сегодня была достаточно горяча… Мадам Жоржетта чуть не фыркнула, вовремя спохватившись и сделав вид что раздражённо зашипела, зацепившись ногтем на крючок собственной застёжки: -- Ш-ш-ш… Ах, Клод, я рада, дорогой, что твоё настроение немного улучшилось. Я обожаю, когда ты весел и беспечен, а не когда на твой прекрасный лоб набегает морщинка забот.

-- Я не собираюсь в угоду тебе изображать радостного болвана, – граф плюхнулся возле стола и сам долил в бокал остатки грога.

-- Дорогой, мудрецы востока говорят: «Забота, разделённая с другом, становится во много раз лгче». Может быть, я смогу помочь тебе каким-то советом? Ты так молод, хорош собой и богат! Я даже не представляю, какие заботы могут быть у такого восхитительного мужчины!

Некоторое время граф молчал перемалывая мощными челюстями оставшиеся на блюде пирожные. Затем, обнаружив, что кувшин с грогом пуст, неуверенно потянулся за бутылкой, оставшейся после визита эспанца, и лихо наполнил опустевший бокал, щедро поливая скатерть вокруг него.

Мадам Жоржетта ждала… -- Заботы… У женатого мужчины всегда есть заботы!

Мадам отметила, что речь Клода стала чуть менее внятной и поняв, что сейчас самое время, присела рядом с ним, нежно поглаживая лежащую на столе руку графа.

-- Дорогой, ты же знаешь, что у меня есть знакомые… Очень разные знакомые, дорогой. А для тебя, милый, я готова на всё! Особенно, если ты заглянешь в мастерскую мэтра Игнасио. Вчера я была там и видела у него изумительной красоты брошь с таким красивым сапфиром, что ты просто представить себе не можешь!

Мутноватый от выпитого взгляд графа сосредоточился на улыбающемся лице мадам, и она заметила, как брови его сошлись на переносице: Монферан о чём-то думал. Жоржетта знала этого хлыща как свои пять пальцев и потому продолжала улыбаться ему с материнской нежностью, не произнося больше ни слова: пусть он попросит сам.

Она ещё не успела переговорить с доном Санто-Аливаресом, но этот слизняк явно получил какое-то новое задание и не знает, как с ним справиться. Так что дальше всё пойдёт как обычно: он подарит ей и эту брошь, и наверняка – что-то ещё, не менее дорогое. А она сведёт его со своим приятелем со Двора Чудес**. И этот приятель тоже заработает на богатеньком идиоте…

Однако в этот раз что-то пошло не по устоявшемуся плану. Граф был уже изрядно пьян, но после её слов лицо его исказилось странной гримасой и он, вплотную подвинувшись к мадам, очень негромко сказал: -- Жоржетта, я всегда был щедр к тебе… -- Да, дорогой… – договорить она не успела. Сильная рука схватила её за горло и мадам, мгновенно покрывшаяся испариной от испуга, вцепилась в широкое запястье, пытаясь оторвать от себя цепкие пальцы.

-- Заткнись и слушай! В этот раз мне нужны хорошие специалисты, Жоржетта. Очень хорошие, милая моя… А главное – мне нужна тайна, так что прикуси свой резвый язычок, если хочешь выжить.

Рука исчезла с горла и мадам испуганно хватала воздух, не понимая, что случилось с графом. Он никогда в жизни не пачкал собственных рук какой- либо работой, всегда находя для этого людей дна. И она, Жоржетта, охотно служила ему посредником по просьбе эспанца. Почему же в этот раз он повёл себя так грубо и пугающе?!

Между тем граф снова отхлебнул из бокала, лицо его слегка расслабилось, и он сипловато заявил: -- Я думаю, мне пора стать вдовцом… ________________________________ *Вермильоновый – ярко-красный, цвет алой киновари.

**Двор Чудес – реально существовавшие места в Париже, заселённые бродягами, проститутками и нищими. В средние века таких дворов насчитывали в Париже двенадцать, но были они и в других крупных городах.

Дон Лукас Суарес-и-Толегор, четвёртый герцог де Куэльто, ныне носящий пышное звание «Чрезвычайный и Полномочный посол его величества Карлоса Второго Эспанского» проводил вечер в своём рабочем кабинете. Не в том, лакированном, светлом и обставленном по легкомысленной франкийской моде, где он принимал посетителей посольства и публично подписывал документы, а в том, где он действительно работал.

Эту комнату господин посол обставил по любезной его сердцу моде Эспании: тёмные и солидные дубовые панели до самого потолка содержали в себе несколько хитроумно спрятанных тайников и сейфов. Массивные стол, крытый венийским бархатом, заваленный бумагами и свитками, опирался на искусно вырезанные львиные лапы, привлекающие внимание своей мощью.

Узкое стрельчатое окно за спиной господина посла прикрывали тяжёлые складчатые шторы из бархата винного цвета, расшитые повторяющимися гербами герцогства де Куэльто и маркизата Бенивонто, которое господин посол получил в приданое за своей супругой.

Золочёный письменный прибор поражал своей массивностью и восхитительными накладками из малахита. Тяжёлое пресс-папье*, под которое господин герцог положил только что полученное письмо, отличалось какой-то совсем уж избыточной роскошью: в позолоченное серебро были вставлены превосходно шлифованные мелкие рубины, которые в свете пяти свечей отливали свежепролитой кровью. Самый крупный кабошон венчал чеканную ручку прибора. Этот камень отбрасывал алый отблеск на изящный золочёный короб с песком.

Сам посол, статный ещё мужчина немного старше сорока лет, одетый в богатый придворный костюм из чёрного бархата с парчовыми вставками, хмуро барабанил пальцами по столу и поводил шеей так, что казалось: его душит собственный высокий гофрированный воротник. Герцога Лукаса де Суареса тревожили строки из только что полученного письма: «…ежели сватовство это окажется невозможным, то примите все желательные меры для развития другого варианта, о котором беседовали мы с вами перед отъездом. Его королевское величество ждёт ответа с нетерпением, так как дела обстоят всё хуже…» Тревожный блеск рубинов раздражал взгляд герцога и он недовольным жестом сгрёб со стола стопку бумаги так, чтобы часть листов навалилась на пресс-папье. Жест вышел нервный и одновременно – какой-то растерянный. Стук в потайную дверь, раздавшийся так кстати и дающий

возможность послу оторваться от собственных тревожных мыслей, обрадовал Лукаса де Суареса.

Их светлость встал, подошёл к обшитой панелями стене и, надавив одновременно двумя руками в разных местах, отворил дверь.

-- Дон Актавио! Вы, как всегда, кстати! Вы принесли мне новости?

Посол посторонился, пропуская в кабинет Актавио Санто-Аливареса. Тот почтительно поклонился, небрежно откинув плащ за спину.

-- Довольно поклонов... Садитесь и рассказывайте! -- дон Лукас вернулся на своё место и уставился на помощника, ожидая свежих новостей.

-- Увы, ваша светлость, ответа графини я всё ещё не знаю. Зато у меня была весьма интересная встреча с этим слизняком -- де Монфераном.

-- Что он вам ответил?!

Санто-Аливарес слегка нахмурился: ему не нравилась нетерпеливость патрона.

-- Ваша светлость, он получил от меня очередную плату, раздобыл несколько весьма интересных писем одного из франкийских генералов -- я передам вам их чуть позже, если пожелаете. И заодно сообщил мне хорошую новость: он собирается овдоветь и взять в жёны младшую де Рителье. Для нас, ваша светлость, как вы понимаете, это будет очень удобно при любом раскладе.

-- Актавио! Вы же понимаете, что я не об этом вас спрашиваю!

-- Ваша светлость! – эспанец недовольно помотал головой и даже слегка нахмурился. – Я же говорил вам, что ни в коем случае не стоит предупреждать графа о том, чем ему придётся расплачиваться за наши деньги. Если вдруг... если вдруг графиня не сможет склонить короля к столь желанному нам браку, то тогда, и только тогда! – он с многозначительной гримасой воздел палец к потолку, – мы заставим де Монферана пропустить войска Верингельда через свои земли. Поймите, ваше сиятельство, он –