чулкам полагались широкие ленты-подвязки и завёрнутые в новую холстину чуть примятые атласные туфельки.

Затем Ева вынула и встряхнула две тонких льняных сорочки, отделанных нежно-голубой вышивкой, и две пары широких и длинных панталон, сшитых крайне странным образом: половинки штанов не были скреплены между собой швом, объединяла их только лента, на которой висели части этой странной одежды и которую, судя по всему, нужно было завязывать на талии. От долгого лежания лен измялся, но госпожа Милена, со вздохом разглаживая пальцами ткань, сообщила: – Я помню, как твой папенька дал мне деньги и повелел заказать это бельё… Поверь, девочка моя, я выбрала самую тонкую ткань, какую только нашла на рынке… – похоже, для баронессы эти воспоминания о муже были и приятны, и трагичны одновременно. Госпожа Милена украдкой промокнула слезы и скомандовала Еве: – Доставай дальше.

В сундуке обнаружились ещё длинная батистовая сорочка с грубоватыми кружевами, некое подобие домашнего халата-пеньюара из ярко-розового сатина, отделанного белыми атласными лентами. На пеньюар пошло немереное количество метров ткани, так как весь он был в воланах, складках и сборках, но даже эта роскошная одёжка выглядела достаточно убого из-за глубоких заломов.

– Я думаю, Ева, это все нужно погладить! Срочно и прямо сегодня! – приказала баронесса.

Молчаливая Ева только кивнула, соглашаясь с хозяйкой, а Николь, сжимая в руке ключ от сундука, тоскливо подумала: «Господи, почему она не продала эти чертовы тряпки? Если мой муж так уж богат, то не отказался бы он от брака со мной из-за того, что у меня панталон не хватает!».

В сундуке нашлись домашние туфли, опушённые белым заячьим мехом, суконная пелерина, свёрнутая в рулон и отделанная тем же самым зайцем, а также два нелепых кружевных чепца, которые Милена назвала «ночными».

Больше всего Николь поразила шкатулка, в которой обнаружились две пары серебряных серёжек с голубыми и синими камушками, два перстенька с такими же камнями и бархатный мешочек, в котором лежали пять золотых монет.

Этот самый мешочек с деньгами просто добил Николь. «Какая бы она ни была… бестолковая и нехозяйственная, но она не тронула ни одной нитки из этого приданого. А ведь могла хоть немного улучшить условия для своей собственной дочери. Даже не знаю, как к этому относиться. Это порядочность или глупость?» Тем не менее, вслух возмущаться бесхозяйственностью мачехи Николь не стала, а напротив, взяв ту за руку, обняла и наговорила слов благодарности.

Растроганная и чуть расстроенная госпожа Милена отправилась в свою комнату, попросив Еву принести ей горячий взвар. Малышка Клементина, видя переживающую мать, тихонечко двинулась за ней, а Николь осталась возле сундука ожидать служанку с утюгом.

Дождавшись возвращения Евы, именно к ней Николь и подступилась разговорами. До сих пор их общение была весьма редким. Ева почти всё время была занята работой и обслуживанием семьи. Каждую свободную минуту проводила на огороде и никогда не позволяла себе игнорировать распоряжения баронессы, даже если они были бестолковы и добавляли служанке хлопот.

– Вы, барышня Николь, не волнуйтесь. Ключик мне давайте и ступайте себе. Я сегодня же вечером утюг взбодрю и все переглажу, – Ева даже не смотрела на Николь, а раскладывала тряпки из сундука, разбирая, что требует глажки, а что нужно оставить в покое.

– Ева, скажи пожалуйста, сколько стоят услуги служанки?

– Как это: стоят? – от недоумения Ева даже отвлеклась от сундука, держа в руках измятый пеньюар.

– Платят тебе сколько каждый месяц?

Ева тяжело вздохнула, огорчённо качнула головой, аккуратно сложила мятую тряпку и только потом подробно ответила. Николь слушала, поражаясь про себя реалиям мира: никаких денег прислуге никто и не

думал платить. И это не только Милена де Божель не платила прислуге из- за нищеты, а просто никому в голову не приходило такое расточительство.

– Ежли, допустим, в каком замке господин кастелян есть – ему, понятное дело, платят. Только ведь, барышня Николь, никто об этом не скажет – чего, да сколько. Ежли замок большой, да народу много – который повар господам готовит, тому тоже платят. А, допустим, прачке или посудомойке – какая же им плата?!

Очевидно, вопрос Николь зацепил что-то очень личное, и служанка терпеливо, в подробностях, объясняла, что у справных хозяев принято прислугу кормить хорошо, следить, чтоб одежда не изнашивалась до дыр и снабжать работников новой, позаботиться о теплом ночлеге в зимнее время и какой-никакой зимней одёжке, если прислугу на улицу посылают. А больше-то чего и желать, барышня Николь?!

Отвечала служанка вроде бы и подробно, но только Николь явно не хватало информации, и она попробовала подойти к опросу с другого конца: – Хорошо, я поняла. А скажи мне, Ева, сколько стоит корова?

– Ежли молодая, да уже рожавшая – так может и десять львов серебряных стоит! А ежли крестьянская, да не сильно кормленая, ну, такую можно и за пять-шесть сторговать.

– Ага! – это уже было ближе к тому, что хотела узнать Николь. – А скажи ещё, сколько стоит сено для коровы на зиму?

Почему-то этот вопрос рассердил Еву. Она повернулась к Николь спиной и снова начала складывать одежду для глажки, недовольно бурча: – Я коровы-то живой уж лет шесть в хлеву не видела! Откель бы мне этакое знать? Больше как будто и заняться мне нечем, только про коров разговаривать!

От этого ворчания Николь почувствовала смущение: у горничной и так море работы, она не разгибается с утра до вечера, а тут ещё и с вопросами к ней лезут…

*** В комнате, куда на лето перебралась госпожа Милена, Николь застала и мачеху, и сестрёнку. Они пили ещё тёплый взвар, и Клементина обрадовалась: – Садись скорее, Николь! Ева во взвар мёду добавила – так-то вкусно получилось! Садись, хочешь, я сама тебе налью?

Травяной взвар, который здесь употребляли вместо чая, с приходом летних месяцев вообще стал гораздо вкуснее. Ева кидала туда вишнёвые веточки, мяту и другие свежие травы, и напиток получался действительно душистым. А вот мёд... Такой роскоши они давно не пробовали. Похоже, служанка просто прополоскала горшок, в котором оставались на стенках застывшие крупинки. Николь налила себе тёмный отвар в грубую глиняную чашку, попробовала – сладость почти не чувствовалась – и задумчиво спросила: – Госпожа Милена, а сколько в одном золотом серебряных львов?

– Смотря где обменивать будешь. Ты, милая, деньгами-то сильно не швыряйся. Кто знает, как тебя муж содержать будешь. А обменивать золото, ясное дело, лучше всего в крупном городе. Там за золотого льва можно двадцать пять, а то и двадцать семь серебряных выторговать! Этих денег, случись что, тебе надолго хватит.

Николь испытала странное раздражение: «Случись что… Что ещё должно случиться, чтобы наконец-то рискнуть и разменять эти золотые?! Неужели голод и холод – недостаточные поводы!». Вслух, однако, она мачехе ничего не высказала, а попив чаю – извинилась и сообщила, что сходит присмотреть за тем, как Ева гладит одежду.

– Вот и правильно, милая, сходи. За прислугой нужно проверять всё, и хозяйский взгляд ничто не заменит! – Баронесса одобрительно закивала, строго сказав Клементине: – Сиди здесь, не бегай за сестрой! У нее сегодня очень много забот.

«Забота» – это одно из излюбленных слов баронессы де Божель. Её заботило отсутствие еды и дров, заботило отсутствие приличной одежды на каждый день и хорошей посуды. Вот только связать слово «забота» со словом «работа» госпожа Милена не хотела. Все её «заботы»

ограничивались жалобами на тяжёлую жизнь и полным неприятием любого труда. Она жаловалась, страдала и иногда плакала, огорчалась и сильно стыдилась, что приходится готовить самой, но даже набрать в лесу ягод для зимы падчерице не позволяла. Любой труд на людях был для баронессы табу. И, к сожалению, этому же мать учила Клементину.

*** Гладить Ева устроилась в небольшой комнатушке рядом с кухней. Таких и похожих комнат для прислуги и кладовок, пустующих и заброшенных, здесь было больше десятка. Эта отличалась только тем, что окно на улицу было не заколочено, а имело деревянные ставни. Распахнув эти ставни и впустив в комнату свет, Ева раскладывала на столе, покрытом старой тканью, тонкую сорочку, недовольно бурча под нос: – Это сколько сейчас хворосту изведу за просто так, а оно ж в сундуке все равно перемнётся, хоть как ты его наглаживай.