Был сделан перерыв, во время которого короля покормили жидкой кашей на мясном бульоне и вновь дали тёплое укрепляющее питьё, изготовленное одним из лекарей. Затем король отдыхал, а потом принялся диктовать снова: -- … Арнийской обители – икону «Скорбящей Богоматери» в серебряном окладе и к ней две серебряные лампады с каменьями… Франциск видел, что его молодая жена устала и даже слегка напугана и этой тесной придворной толпой, и самой жутковатой атмосферой составления королевского завещания. Он поймал её холодные пальцы, слегка потянув и положив их возле собственного локтя, накрыл её ручку своей тёплой ладонью. Алисия чуть порозовела и смутилась, но её явно стало легче от того, что муж заботится о ней.

Всё же и скоропалительная свадьба, и полный отказ от свадебных пиршеств, которые планировали в княжестве на целую неделю, и торопливость при отплытии в незнакомую страну, и общая нервозность

принца от плохих вестей так и не позволили ей толком познакомиться с мужем. Сейчас, оказавшись среди совершенно незнакомых людей, принцесса испытывала некий иррациональный страх: ей казалось, что многие смотрят на неё неодобрительно и с осуждением.

Его величество диктовал с перерывами почти до вечера. Это был долгий и изматывающий процесс, часто прерываемый приступами кашля, и только когда на свиток писца легла личная подпись короля, все окружающие вздохнули с облегчением. Даже будучи больным его величество не забыл никого из своих родственников и пока что щедрыми дарами были довольны все. Это потом, после его смерти, начнут всплывать обиды и недовольства.

Лекарь бесшумно приблизился к ложу короля и тихо прошептал: -- Ваше величество. Вы совсем ослабли, вам просто необходимо отдохнуть сейчас.

-- Ступайте прочь, Ламье. У меня есть ещё дела… -- Но ваше величество… -- Прочь! – Король слегка повысил голос и потребовал: – Уходите все! Я буду разговаривать с сыном.

Шурша дорогими тканями и бесконечно кланяясь, толпа пятилась к выходу и Франциск негромко спросил: -- Отец, моя жена должна остаться или уйти?

-- Я хочу говорить только с тобой. Проследи, чтобы где-нибудь в углу не осталось лекаря или лакея.

*** -- Мальчик мой, сегодня утром я исповедовался и принял причастие… – король замолчал, а потом похлопав слабой рукой по постели, приказал: – Сядь! Посиди со мной, мой мальчик…

Принц сел на высокую кровать, слегка подогнув под себя ногу, как сидел иногда в детстве по утрам и, с трудом сдерживая слёзы, смотрел на отца, пытаясь запомнить каждую чёрточку. Король же прикрыл веки и казалось, задремал. Заговорил он так и не открыв глаза, совершенно неожиданно: -- Двадцать лет назад, сын мой, я был молод, здоров, и не всегда справедлив… -- Отец, вы самый мудрый правитель из всех… -- Перестань! – его величество неожиданно открыл глаза и слегка нахмурившись посмотрел на сына. – За свою жизнь я столько раз слышал о собственной мудрости и о собственном величии, что… – он приподнял слабую руку и небрежно махнул кистью, показывая, этим жестом всё недоверие и пренебрежение к словословию. – Не перебивай. Я и так устал… Король ещё некоторое время молчал, собираясь с силами, а потом совсем тихо заговорил: -- На мне много грехов, сын мой, но я надеюсь, что хорошего для своей страны я сделал больше, и Господь простит меня… Но есть одно дело, которое до сих пор тяготит… Около двадцати лет назад нашей победой закончилась Эгертская битва. Я вернулся во дворец воодушевлённый победой и перспективами… были пиры и я награждал победителей, и тех, кто верно служил мне… Эта девчонка попалась мне после очередного пира и…– его величество помолчал, а потом приложив руку к впалой груди и глядя в глаза сыну произнёс: – Клянусь! Я никогда не был груб с женщинами, но в ту ночь… Она была напугана и сопротивлялась слабо, а я не понял… Я готов был потом наделить её землями, чтобы хоть как-то загладить… Но она потребовала, чтобы я больше никогда не появлялся в её жизни, а иначе грозила покончить с собой! Понимаешь?! Она грозила мне, своему королю! Думаю, что её муж так и не узнал об этом… А потом она родила ребёнка.

Принц подождал некоторое время, но отец молчал и Франциск аккуратно уточнил: -- Это был ваш ребёнок, отец?

-- Не знаю, мой мальчик... и теперь уже не узнаю никогда. Она скончалась вскоре после родов. Её муж тоже прожил не слишком долго...

Его величество сильно утомился и дыхание теперь выходило из груди с шипением и тихим, пугающим сипом. Он часто делал паузы на отдых, но каждый раз, дав себе пару минут передышки, возвращался к своей проблеме: -- Мне не хотелось смотреть в глаза своему греху и привлекать внимание к ребёнку – тоже не хотелось. Но я смог устроить этому ребёнку выгодный брак. Я прошу тебя, Франциск, присматривай за ней… Не знаю, моя ли это дочь, или дочь барона де Божеля, но моей душе будет спокойнее там, перед Престолом Господа… -- Отец, вы говорите о графине Николь де Монферан?

-- Да, мой мальчик… Обещай мне… -- Я сделаю так, как вы пожелаете…

Странные отношения с любовницей собственного мужа приходилось тщательно скрывать: ни Николь, ни Ингрид даже представить себе не могли, как на их взаимную симпатию среагирует де Монферан. Хорошо, если махнёт рукой и не обратит внимания. А если разозлится и решит наказать обеих?!

Сюзанна, камеристка её светлости, которую волей-неволей пришлось ввести в курс дела, слегка растерялась от таких новостей: – Ваше сиятельство! Как бы чего не вышло… – Если ты немного поможешь мне, Сюзанна, то никто и не узнает, – графиня просительно смотрела на служанку, и сердце той не выдержало: – И то… Очень уж вам здесь, наверное, тоскливо, ваше сиятельство. Только уж и вы, госпожа графиня, поаккуратнее будьте! Ежли чего передать, записку там или слова какие – лучше мне обскажите. А чтобы просто поболтать или чайку попить – так вы хоть на щеколду изнутри библиотеку закрывайте, а чай вам и сама принесу. Потому как, ежли кто с уборкой сунется туда, – сплетен потом не оберёшься, сами понимаете.

На том и поладили. Самым удивительным в этой дружбе оказалось то, что молодые женщины сближались медленно, но отношения крепли, а они – жалели друг друга, пожалуй, больше, чем каждая из них – сама себя.

*** Эти разговоры иногда перерастали в жалобы на жизнь, но даже жалобы было слушать интереснее, чем сидеть в тоске по комнатам. Блондинка охотно делилась с Николь рассказами о собственной жизни.

Граф, который стеснялся необразованности и простоты своей красавицы- любовницы, увезя её в Парижель, нанял учителей.

– И танцам меня обучали, и прилично за столом себя вести, и даже выбирать одежду правильно. Возил ко всяким портнихам и модисткам, украшений накупил… Есть ведь, госпожа графиня, такие салоны в Парижеле, куда с женой и не заявишься. Там и играют, и пьют, ну и девок водят, – Ингрид нервно ухмыльнулась и потупилась, очевидно, и себя причисляя к этим самым девкам. – Мужчины, госпожа графиня, они ведь ровно павлины. Больше всего любят друг перед другом хвосты разворачивать, собой любоваться и похваляться. Оружием хвалятся, конями породистыми, перстнем с каким-нибудь камнем редким, ну, или вот ещё – любовницами… Николь, видя, что Ингрид не слишком приятно выговаривать всё это, мягко положила руку на её пальцы и тихо сказала: – Брось… Нет твоей вины в этом всём, и ничего от тебя не зависело. И, если честно, моя судьба от твоей не очень и отличается. Только и радости, что законной женой считают, а так… – графиня безнадежно махнула рукой и не стала продолжать.

– Вы правы, ваше сиятельство… Если со стороны посмотреть, устроена я лучше многих. И кормят хорошо, и одевают богато, и делать мне ничего не нужно – работой никто не томит. Иногда в дождливый день у окна стою, вижу, как горничная в тоненьком платье покрывало на холоде вытряхивает… А у меня в это время лакей в тёплой комнате в камин дрова подкидывает… И вроде как и жизнь удачно сложилась, и на место этой горничной совсем не хочется, а только такая тоска наваливается… – Ингрид вздохнула и добавила: – Я ведь всё равно как рабыня здесь. Только, ваше