Месье Трюлле, похоже, графиню всё же боялся. Во всяком случае, возразить ей прямо он не осмелился, зато решил саботировать желание графини поехать в Парижель. Если бы Николь не стояла над душой у сенешаля, то с места не сдвинулось бы вообще ничего.

В этот же день, вечером, Николь вновь потребовала сенешаля к себе и выяснила замечательную подробность: с утра месье Трюлле собирался отбыть в какое-то дальнее селение. Разозлённая графиня лично отправилась в его покои и запретила ему поездку. При этом она вовсе не была уверена, что сенешаль послушается, но вести себя старалась так, как будто у неё нет и тени сомнения в собственном праве распоряжаться. Войти в его покои она не могла себе позволить, поэтому переговаривались они, стоя в распахнутых дверях его комнаты: месье так и не рискнул выйти из своих покоев.

– Вы приказали осмотреть карету для моего путешествия?

– Ваше сиятельство, господин граф мне никаких распоряжений-то не оставил! – отводя глаза, бормотал месье.

– Если хозяин замка в отъезде, это не значит, что у замка нет хозяйки! То, что вы отказываетесь подчиняться мне, просто возмутительно! Вы доиграетесь, месье Трюлле, и я отправлю жалобу на вас!

– Так ведь, госпожа графиня, в чём же я провинился? – старик лебезил, кланялся и отводил глаза, явно не осмеливаясь сказать твёрдое нет и не понимая, как выкрутиться из этой ситуации.

Неизвестно, кто бы победил в споре, но в это время на лестнице послышался какой-то шум: негромкий, не вызывающий опасений. Он приближался, и становилось понятно, что кто-то поднимается по лестнице сюда, в это крыло, одновременно разговаривая с сопровождавшим его лакеем: – …совершенно ужасная! Я так устал, что сегодня не стоит оповещать графиню о моём прибытии. Принеси мне ужин в комнату… И не жди, пока приготовят что-то изысканное, неси, что найдёшь на кухне. А завтра на утро приготовь чистый камзол и бельё… Николь и сенешаль слушали эту приближающуюся беседу с повышенным вниманием. Даже прекратили на время спор, пытаясь понять, кто прибыл в замок. Через пару минут с лестничной площадки в коридор шагнул месье Шерпиньер в сопровождении лакея, несущего небольшой дорожный сундук.

Выглядел месье секретарь и в самом деле не слишком хорошо: под глазами залегли глубокие тени, дорожные сапоги были запачканы грязью выше щиколотки, и ощущение, что месье не ел и не спал пару дней, было полным.

Увидев графиню в совершенно неожиданном месте – в дверях комнаты сенешаля, – оторопевший секретарь даже не сообразил поклониться.

Растерянно глядя на Николь, он залепетал: – Ваше сиятельство… Я так счастлив видеть вас… Я привёз подарок от вашего мужа и ещё письмо с распоряжениями для вас. Господин граф желает вас видеть в Парижеле… Николь посмотрела на сенешаля и холодно уточнила:

– Вы по-прежнему собираетесь спорить со мной, месье Трюлле?!

Сенешаль начал кланяться и бормотать, что никогда бы не посмел спорить с графиней, а Николь, повернувшись спиной к Трюлле, просто сказала: – Я рада видеть вас в замке, месье Шерпиньер. Отдайте мне письмо, и вы можете отдыхать, все подробности я узнаю завтра.

Даже не дав лакею поставить сундучок на консольный столик, секретарь щелкнул замком, распахнул крышку и начал судорожно рыться, выкапывая нужное ему среди бумаг и свитков, находящихся в этом хранилище.

Добычей Николь стал небольшой конверт из плотной шелковистой бумаги, запечатанный сургучом, и средних размеров шкатулка, ключ от которой секретарь снял с собственной шеи. Поймав в ладонь еще тёплую серебристую цепочку с небольшим ключиком, Николь кивнула на прощание своим собеседникам и молча удалилась к себе.

«Это, конечно, очень полезное для меня совпадение, но… Совершенно непонятно, зачем я ему там понадобилась? Разве что принцесса Евгения пожелала меня видеть? Как-то странно всё выглядит…» В своей комнате она первым делом распечатала письмо и прочитала сухие строчки, написанные рукой того же месье Шерпиньера под диктовку графа: муж требовал немедленной поездки в Парижель, ничего не сообщая и не объясняя. Просто короткий приказ. В постскриптуме было добавлено: «Посылаю вам в подарок украшения, как знак моей супружеской привязанности. Возьмите их с собой, чтобы радовать мой взгляд, а прочие оставьте дома».

А вот ларчик с подарком, который Николь открыла вслед за письмом, вызвал у неё искреннее недоумение. Она уже привыкла, что муж швыряется деньгами налево и направо, что все украшения, которые он ей дарит, это всегда дорогие ювелирные изделия. В этот же раз шкатулка была полна грубых и дешёвых подделок, годящихся в лучшем случае только для небогатой горожанки.

Николь с удивлением перебирала массивные грубые перстни с откровенными стекляшками, нанизанные на проволоку позолоченные серьги, дутые браслеты, тонкие настолько, что уже сейчас видны были вмятины на металле, и крупную безвкусную брошь со «сверкающим» в

центре огромным камнем. Остальные броши были все же меньше размером и не такие вульгарные.

«Что это?! Это ведь даже не горный хрусталь, а самая настоящая стекляшка… Дорогой супруг решил меня этим унизить или что?! Такое даже горничной подарить стыдно, но зачем-то он мне это прислал…» – Сюзанна, будь добра, сходи к Ингрид и попроси её прийти в библиотеку.

Горничная выскользнула за дверь, а Николь отправилась ждать приятельницу, прихватив и письмо, и «драгоценности».

*** – Ну, как ты думаешь, что это значит?

Ингрид с каким-то брезгливым любопытством рассматривала побрякушки в шкатулке и недоумённо пожала плечами: – Даже не представляю, что это и зачем… Ты же знаешь, для Клода всё, что принадлежит ему, должно быть самым дорогим и роскошным. Может быть, украшения в шкатулке просто подменили? Мне как-то не верится, что он пожелал, чтобы его жена носила такой кошмар, – Ингрид вопросительно глянула на графиню.

– Подарок привёз месье Шерпиньер. Скорее всего, он получил шкатулку из рук графа. Разве что в дороге могли её подменить… – с сомнением пробормотал Николь.

– Всё же это очень странный подарок… – кивнула Ингрид. – Я думаю, дорогая, завтра с утра ты должна подробно выспросить всё у месье Гастона, и, может быть, тогда мы что-нибудь узнаем… *** – Скажите, месье Шерпиньер, где вы взяли этот ларец?

Сразу после завтрака месье Шерпиньер попросил принять его и, бесконечно извиняясь за вчерашний инцидент, подтвердил всё, что было написано в письме: – Ваш муж специально отправил меня для сопровождения и даже лично позаботился проложить наш путь в Парижель. У меня при себе, ваше сиятельство, целый список замков и домов друзей господина графа, где мы будем останавливаться на ночлег. Но их сиятельство очень настаивал, чтобы мы поторопились! Если бы вы смогли собрать свои вещи к завтрашнему утру, это было бы прекрасно, госпожа графиня.

И вот тут-то Николь и задала вопрос о шкатулке.

– Этот ларец, госпожа графиня, я получил из рук вашего мужа, – с некоторым удивлением в голосе ответил секретарь.

– Скажите, месье, вы где-то оставляли свои вещи без охраны? Была ли у кого-то возможность подменить подарок графа?

– Госпожа графиня! Я клянусь, что всегда очень внимательно относился к своим обязанностям и никогда в жизни… – Месье Шерпиньер, – перебила его Николь, – я верю, что вы исполняли свои обязанности со всей возможной тщательностью. Но вы же живой человек. Вы могли отлучаться из комнаты в трактире, например, на обед.

Или же вы могли уснуть и не слышать, как к вам кто-то пробрался.

От обиды месье Шерпиньер прикусил нижнюю губу и, не глядя в глаза графине, но с некоторым раздражением в голосе, сообщил: – Ваше сиятельство, все письма и бумаги, которые изволил отправить со мной граф, были немедленно упакованы в малый дорожный сундучок, ключ от которого был только у меня. Сам же этот малый сундук я разместил в большом дорожном сундуке под слоями своих вещей. Я, ваше сиятельство, безусловно, спускался из комнаты трактира на ужин. Но каждый раз в это время в мою комнату поднимался один из солдат и ждал, пока я вернусь. Я не верю, госпожа графиня, что кто-то мог пробраться в комнату во время моего сна и бесшумно открыть оба сундука, чтобы подменить подарок.