На глаза Мари навернулись слёзы злости и страха, а баронесса, смягчившись жалким видом ребёнка, присела на кресло, шурша атласными юбками и утирая слезинки на нежных детских щёчках, мягко выговаривала: -- Вся сила этого мира, вся власть и все деньги принадлежат мужчинам, Мари. Но все эти несметные богатства мужчины готовы кинуть к ногам красивой женщины! А ты будешь очень красива, моя дорогая. Но ты должна помнить, что красота не вечна и не делать таких ошибок, как наделала твоя бедная несчастная матушка, – баронетта тяжело вздохнула, прижала к груди белокурую головку дочери и тихонько прошептала: – Ты будешь очень красива, моя девочка!

Хрупкая красота самой баронессы де Аржален после тридцати лет начала вянуть с какой-то фантастической скоростью. На нежной белой коже появились красноватые неровные пятна, по полупрозрачным голубоватым векам поползли весьма ощутимы морщины, уголки прекрасных губ как бы размылись по лицу и рот стал напоминать лягушачий. Да ещё и сильно поредевшие от краски брови и ресницы оголили лицо, которое теперь слабо спасала косметика.

К сожалению, здоровье старого барона оказалось не таким уж и крепким и к тридцати пяти годам баронесса де Аржален вполне искренне плакала на его похоронах, держа за руку тринадцатилетнюю Марию, одетую в роскошное траурное платье.

Пока баронесса отходила от свалившегося на неё горя, Мари с удивлением вспоминала, что вовсе не так сильно матушка убивалась по её родному отцу.

А баронесса рыдала в своей спальне, сама не слишком понимая, что её так расстраивает: смерть ли противного, но богатого любовника, или же собственная уходящая красота. Особенно обидно баронессе было то, что мерзкий старик, хоть и обещал упомянуть её в завещании, солгал и оставил всё своё немалое добро законным детям.

Впрочем, печалиться слишком долго баронесса не могла себе позволить: дочь она всё же любила и нужно было как-то устраиваться дальше. Если раньше все счета оплачивал барон, то уже через полгода после его смерти вдовствующая баронесса просто боялась выходить она улицу, потому что обязательно сталкивалась с кем-нибудь из этих мерзких кредиторов.

Кроме того, светские визиты стали настоящего головной болью для вдовы.

Чтобы выезжать с визитами необходимо было регулярно обновлять одежду, а главное – принимать гостей в своём доме. Гостям требовалось выставлять угощение, хотя бы просто вино и лёгкий перекус, а по вечерам ещё и сладости для дам, и баронесса билась, как могла, экономя каждую монету и все глубже погружаясь в долговую яму.

В доме каждую неделю звенел смех в ярко освещённой гостинной и общество считало баронессу отличной хозяйкой: нигде больше не подавали такие восхитительные пирожные со взбитыми сливками! Ради этих сливок ни мать, ни дочь не могли себе позволить даже кружку молока в течении семи дней. Дорогой фарфоровый сервиз был заложен, и каждую неделю нужно было брать посуду на прокат у одного и того же ростовщика, чтобы никто не догадался, что без гостей баронесса есть из глиняной миски. Де Аржален экономила на всем, чтобы не показывать свое бедственное положение окружающим. И точно так же экономить вместе с ней научилась её очаровательная дочь.

Атласные бальные туфельки, такие красивые, лёгкие и такие непрочные, можно было надевать ещё не один раз даже с дыркой на подошве, если вложить внутрь новую картонную стельку. Белые замшевые перчатки прекрасно отмывались в простой мыльной воде, главное потом было нацепить их на специальные распялки. Потрёпанное меховое манто баронесса своими руками превратила в очаровательную опушку на капюшоне дочери и девочка смогла выезжать в зимний парк с богатыми подружками и т.д.

В просторном двухэтажном особняке топили только раз в неделю и только в зале – для гостей. И мать, и дочь спали на старом драном белье, потому что штопать его было некому. Питаться последний год приходилось или овсянкой на воде, или брюквой, которую Мария ненавидела ещё больше, чем пустую овсянку. Зато за это время девочка научилась прекрасно делать причёски и себе, и матери, научилась виртуозно перешивать старые платья и сама изготовляла искусственные цветы, которыми можно было прикрыть пятно или прореху на дорогой ткани.

-- Ты даже красивее меня, моя дорогая девочка! Но помни: все вокруг могут догадываться, насколько мы бедны, но знать точно никто не должен! – баронесса де Аржален любовалась пятнадцатилетней Марией перед очередным светским визитом, замечая, как не по годам развита девочка и какой изумительный оттенок имеет нежная кожа груди, просвечивающая сквозь голубой букетик атласных цветов, декорирующих декольте.

Вполне возможно, что рано или поздно Мария подцепила бы себе не слишком послушного родителям кавалера и благополучно выскочила бы замуж за кого-нибудь из окрестных дворян, но, к сожалению, следующая зима выдалась такой суровой, что простывшая в холодном доме вдова не пережила её.

Сразу после смерти матери на перепуганную девочку свалилось слишком много: кредиторы, фальшивое сочувствия более благополучных подруг, а главное – опекунша. Родственников по отцу в живых не нашлось, а те, кто нашлись – были слишком не богаты, зато троюродная бездетная сестра её матери, возникшая на пороге обнищавшего дома оценила стать девочки и пообещала не оставлять сиротку своим попечением.

Баронесса Лекок была дамой грузной, хваткой и умеющей виртуозно играть на публику. В течение буквально пары месяцев дом был продан, выплачена часть долгов – весьма небольшая часть, надо признать – и баронесса увезла «бедную сиротку» в столицу, клятвенно пообещав всем соседям, что оставшиеся деньги употребит на приданое для малютки и приложит все силы, чтобы найти ей достойного мужа.

На все оставшиеся долги были выданы новые расписки и баронесса пообещала гасить их постепенно, но зато вовремя из своих личных средств.

-- Я не могу себе позволить оставить сиротку совсем без гроша, -- утирая слёзы объясняла баронесса кредиторам. Но я обязательно сама погашу все её долги, как только придут деньги от моих сервов и арендаторов. И разумеется -- проценты! Всё будет оплачено, мэтры, но случится это не раньше осени. А в Парижеле девочку нужно будет достойно одеть и удачно выдать замуж, я просто обязана буду предъявить её приданое. Вы же не желаете зла сиротке? Я жалею бедняжку по родственному, но милосердие всегда угодно Господу нашему, -- баронесса набожно перекрестилась, глядя на стоящих перед ней кредиторов, -- так что будьте и вы, мэтры, милосердны к сироте!

Больше в родном городе Марии, расположенном на севере Франкии, никто не слышал о баронессе Лекок в течение долгих лет. Как, впрочем, и о самой сиротке...

Парижель потряс Марию! Особенно – Новый мост. Гигантское сооружение, где одновременно в ряд могли ехать пять карет!

Здесь, в столице, Мария впервые увидела дома высотой в три и даже в пять этажей, здесь существовали великолепные соборы, уходящие своими шпилями в самое небо, здесь находились роскошные парки и богато украшенные скульптурами фонтаны.

И лавки! Великое изобилие всевозможных лавок! Многие мосты по обе стороны от перил тоже были застроены лавками, где продавали вещи поразительной красоты и поразительной же цены. Девушке казалось, что она душу готова заложить дьяволу, лишь бы остаться здесь и получить доступ к этой невиданной роскоши.

Однако на самом деле жизнь Мария изменилась очень мало. Более того, если в родном городе раньше ей принадлежал маленький, скромный и ветхий двухэтажный особнячок, стоящий в центре старого сада, то здесь у неё не было даже такого – супруги Лекок нанимали квартиру. Район был не из самых богатых, вокруг – ни одного клочка зелени, зато летом, в жару, невозможно было открыть окно из-за вони – прислуга частенько выплёскивала помои из окон и в тёплое время года всё это омерзительно смердело.

Муж мадам Лекок, барон Пауль Лекок, давным-давно находился под каблуком у жены и внешне был настолько невзрачен и незаметен, что с ним мало считалась даже прислуга. Никаких сервов и арендаторов у барона не было и, чтобы содержать свою супругу, ему пришлось пойти на королевскую службу. Он работал в одном из департаментов Парижеля и получал за это весьма скромное жалование. Большая часть жалования барона уходила в качестве арендной платы, ещё немного тратилось на горничную, но с ней баронесса предпочитала расплачиваться старой одеждой, оставшиеся деньги почти целиком тратились на конные повозки – своего выезда у супругов не было.