– Нет-нет, госпожа графиня! Да никакого приказа и не было… Господин де Монферан и вообще о вас не упоминал! – тут же, сообразив, как невежливо звучит это по отношению к графине, сенешаль смешался и начал оправдываться: – Никаких особых распоряжений о вас, дорогая мадам, не было. И никаких особых тайн муж ваш не велел скрывать, просто господин граф у нас мужчина молодой, увлекающийся, и потому делами графства занимается не сильно охотно. Но кто я такой, госпожа графиня, чтобы осуждать его сиятельство...

– Если у вас не было приказов от графа обо мне, то почему вы, месье, не желаете дать мне информацию о делах графства? Вы хотите сказать, что мне нужно писать мужу и жаловаться на вас?

– Упаси Бог, госпожа графиня! – месье Трюлле даже перекрестился, показывая, как нервирует его эта идея. – А только некоторые детали я могу лишь самому господину докладывать, а никак не посторонним.

– Это меня, вашу хозяйку, графиню де Монферан, вы сейчас назвали посторонней!? – Николь демонстративно свела яркие брови к переносице и грозно посмотрела на пожилого сенешаля.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и не понимал, как избавиться от этого допроса.

– Что ж, раз вы не хотите добром… и раз муж мой не счёл нужным оставить распоряжения, то, пожалуй, я обращусь к её высочеству принцессе Евгении.

Думаю, она найдёт управу на вас и на графа!

Мысль о том, что в конфликт будут вовлечены столь высокие лица, окончательно добила сенешаля. Он, безусловно, слышал ранее, что большой любовью хозяина жена не пользуется. Но точно так же он слышал и о том, что в Парижеле юная графиня был обласкана не только принцессой Евгенией, но и самим наследником престола – принцем Франциском.

Мечась между страхом перед графом и угрозами графини, сенешаль выбрал самую, как ему казалось, безопасную позицию: он начал делиться информацией, слегка сглаживая тут и немного приукрашая там, чтобы обелить графа де Монферана, своего патрона.

По словам месье де Трюлле, если откинуть реверансы и поклоны в сторону ума и таланта Клода де Монферана, графством владелец его не занимался от слова совсем, но при этом регулярно повышал налоги, и в данный момент тюрьма была переполнена теми, кто заплатить не в состоянии.

Это дурно сказалось на положении детей в графстве: малыши и подростки из окончательно разорённых семей или попрошайничали у церквей, или же сбивались в стаи и промышляли воровством.

сдавались в аренду другой семье, на улице оказывались не только дети, но и девочки-подростки, а также жена и старики-родители. Если до прошлого года всё это ещё как-то удавалось держать в некоторых рамках, то этим летом, благодаря плохому урожаю, есть опасность глобального голода, а также вооружённых бунтов черни.

Что-то такое Николь уже подозревала и сама. Возвращаясь из города в карете после своего обморока, она с пристрастием допрашивала Ингрид, задавая не только странные, но даже пугающие приятельницу вопросы. И всё же у Николь тлела надежда, что рассказы Ингрид – несколько преувеличенные сплетни от паникёров. Сейчас же, выжимая из сенешаля крохи сведений и понимая, что на самом деле всё обстоит ещё хуже, Николь ощущала очень странный холодный гнев.

«То, что этот мерзавец насилует зависимых от него женщин… По местным меркам это вроде как и не наказуемо. То, что с собственной женой он обходится как последняя скотина, – никого не волнует. Но неужели даже голодные бунты не способны напугать власть имущих?! Ведь всё это не в один день началось… Он ни разу не вложился ни в охрану дорог, ни в хоть какие-то промыслы, ни во что вообще! Он так и будет тратить золото на бессмысленные цацки, насиловать девчонок и разорять собственных крестьян. И пока я остаюсь его женой, в моей жизни тоже ничего не поменяется...» Сенешаль неловко топтался, глядя на задумавшуюся графиню, и не понимал, можно ли ему уйти, или он ещё нужен. А Николь даже не замечала смятения служащего и продолжала обдумывать то, что узнала: «Этот ребёнок… который кричал… – от воспоминаний у неё мурашки пробежали по телу, и она зябко передёрнула плечами, – …он ведь не один!

Их там таких, может, десяток, а может, и больше! Их старшие сёстры пойдут на панель, старшие братья – разбойничать на большой дороге, а я… А я так и останусь рабыней этого ничтожества!» ‍Сенешаль гулко откашлялся, привлекая к себе внимание, и Николь, почти с удивлением взглянув на него, сказала: – Ступайте, месье. Но не уходите далеко, вы скоро понадобитесь мне снова.

Сенешаль вышел, она поставила локти на стол, массируя собственные виски и пытаясь подавить разгорающуюся ненависть и злобу: хотелось вскочить и завизжать так, чтобы это услышал весь мир! Хотелось схватить трость и перебить все вазы, все украшения в кабинете этого самодовольного ничтожества, но больше всего Николь хотелось вцепиться ему в лицо ногтями и драть так, чтобы никто не смог помешать ей! От ненависти ей казалось, что она сходит с ума… «Стоп! Тихо! Тихо… – она часто и глубоко дышала, пытаясь совладать с собственной истерикой. – Не может быть, чтобы из всего этого не было бы хоть какого-то выхода! Есть! Наверняка есть слабые точки у этого слизняка… В конце концов, графство входит в герцогство, и наверняка герцогу не понравится активное недовольство крестьян и какие-нибудь восстания…» Она встала со стула – просто потому, что не могла больше сидеть, – и нервно прошлась по убогой комнате, с отвращением осматривая всё, что составляло сиротскую обстановку. Резко пересекла небольшие покои, вернулась к столу и взяла в руки подсвечник. Покачав его в ладони, как

будто примериваясь, Николь со всей дури запустила тяжёлую медную штуковину в окно. Посыпалось битое стекло, и в дыру пахнуло холодным ветром.

Почти тут же дверь приоткрылась: в комнату испуганно заглянули Сюзанна, держащая в руках поднос с чаем, и выглядывающий из-за её плеча сенешаль.

– Сюзанна, поставь поднос, найди плотника и прикажи отремонтировать окно.

Испуганная служанка принялась было охать и сделала попытку выяснить, что произошло, но Николь сухо оборвала её: – Ты слышала, что я сказала? Выполняй.

Затем, заметив, что сенешаль больше не заглядывает в комнату, она сама быстро дошла до дверей и в спину уходящему громко сказала: – Месье Трюлле, пойдите сюда.

В разбитые стёкла задувал ветер, трепетал огонь в камине, становилось прохладно. Однако графиня как будто не замечала этого: – Месье Трюлле, что вы считаете необходимым сделать для того, чтобы избежать голодных бунтов? – сама Николь устроилась на стуле, но сенешалю сесть вновь не предложила, сочтя, что сидение не пойдёт ему на пользу.

«Решит, что я пытаюсь его задобрить. Здесь слуги стоят перед господами, вот и пусть ощущает себя слугой!» – Госпожа графиня, какие такие особые средства можно употребить? Разве что закупить зерна и понемногу выдавать особо нуждающимся. Только ведь господин граф никогда на такое не пойдёт, – пробормотал месье Трюлле. – Я ведь господину предлагал уже, а против его воли где же я такие средства найду?

– Сколько времени, по-вашему, осталось до бунтов и настоящего голода?

– Так ведь тут как повезёт, если бы господин дозволил хотя бы часть запущенного леса вырубать – оно бы, в тепле-то, глядишь, и меньше народ бунтовал. Я у господина спрашивал, а он только ругается и ни да, ни нет не говорит. А без его приказа, госпожа графиня, я никогда не осмелюсь… – Сколько… осталось… времени?! – Николь встала, опершись ладонями на стол, и в упор посмотрела на этого говорливого слизняка, произнося слова нарочито медленно и отчётливо.

– Месяца два, госпожа графиня, может, чуть больше… – испуганный переменами в тихой до сих пор хозяйке, пробормотал растерянный сенешаль.

– Велите приготовить карету и охрану. Послезавтра утром я отправляюсь в Парижель.

– Но, госпожа, ваш муж не оставлял таких распоряжений!

– Вы смеете мне возражать?!