-- Она никогда не осмелилась бы на это, если бы вы в присутствии прислуги и этой же самой мадам не унижали меня, – Николь было не столько больно, сколько обидно, и она упрямо смотрела мужу в глаза, не желая опустить взгляд.

Клод де Монферан прекрасно понимал, что в словах жены – изрядная доля правды, но как всякий мелкий тиран признать свою вину не желал. Бить жену он больше не стал, но ухмыльнулся так, что Николь поняла: главные гадости ещё впереди.

Её предположения оказались верными. Уже в обед получив порцию похлёбки, она с удивлением увидела, что еда покрывает только донышко не слишком-то глубокой миски. Удивлённо взглянула на лакея, принёсшего поднос, и спросила: -- Почему такая маленькая порция?

Мужчина так очевидно смутился, что даже покраснел и почти шёпотом, не поднимая взгляда от пола ответил: -- Ваше сиятельство, вы только не извольте гневаться… Господин граф самолично повелел мне передать вам… – тут мужчина даже закашлялся, как бы оттягивая неприятный момент, – …так и сказал, дескать, передай графине, что слишком она жирная стала и в лице интересной бледности нет… а господину желательно, чтобы жена выглядела как придворная дама, а не как кухарка… вы только не гневайтесь, госпожа графиня, а не сам я всё это придумал… – лепетал лакей.

Задохнувшаяся от возмущения Сюзанна подавилась собственными словами, опасаясь сделать ещё хуже. Она и так чувствовала вину за скандал, который граф учинил жене.

Николь кивнула, отпуская лакея, и растерянно повозила в миске ложкой: еды действительно было катастрофически мало.

-- Вы, госпожа графиня, не беспокойтесь. Что-нибудь я всенепременно придумаю! И Мышку смогу на кухню водить, чтобы покормить, да и вам какой-никакой кусок раздобуду, – зашептала камеристка, едва сдерживая слёзы.

Госпожа была тихая, спокойная и вежливая, всегда жалела и подкармливала вкусно, и девушка прикипела к хозяйке всей душой. Видеть, как граф унижает жену Сюзанне было больно. Мысленно она не раз посылала проклятия в сторону его светлости, но всё же ей хватало ума и опыта понимать, что прямой протест только ухудшит положение графини.

*** До отъезда на герцогский бал оставалось больше трёх недель и Николь прекрасно сознавала, что если бы не кусочки хлеба, пирогов и сыра, которые Сюзанна втихаря таскала ей в карманах фартука, дело вполне могло дойти до голодного обморока. Именно после этого приказа графа у Николь появилось подозрение, что её муж – просто дурак.

Пусть ему нравилось унижать жену и чувствовать себя большим вельможей, пусть ему нравилось ощущать себя владыкой в собственном замке, но если он хотел произвести впечатление при дворе герцога, то зачем же жену голодом морить? От такой диеты портится внешний вид и получается, что этим приказом граф вредит не только Николь, но и самому себе. Однако, похоже было, что их светлость взаимосвязи просто не видит.

Все эти недели для Николь прошли как в аду, от бесконечных изматывающих примерок и частых визитом мужа. Она почти с тоской вспоминала дни после приезда, когда их светлость, казалось, совсем забыл о жене. День последней примерки всех уже готовых туалетов, шляпок и туфелек закончился, с точки зрения Николь, весьма странно.

С полудня граф сидел в кресле, нетерпеливо барабаня пальцами по кофейному столику в ожидании, пока его жену переоденут. Этот самый процесс одевания каждого комплекта одежды был сложным и длительным и их светлость злился, понося суетящихся мастериц за медлительность. Но когда граф собственными глазами оценил последнее платье и остался

доволен, он небрежно кинул на пол к ногам мадам Вернет пригоршню золотых монет.

Портниха рассыпалась в благодарностях и поклонах, пока её помощницы ползали по полу, собирая деньги. Наконец дамы убрались из примерочной, а муж, подойдя к Николь, бросил перед ней на стол объёмный мешочек из золотистого атласа.

-- Я купил это перебив цену графа Иверского! – хвастливо сказал он. – Подбери и наденешь вместе с бирюзовым туалетом на бал, – с этими словами он, наконец, покинул комнату и оставил вымотанную Николь в покое.

В мешочке обнаружился новый комплект украшений из золота и крупных, удивительно прозрачных бирюзовых кристаллов. Выполнен он был в форме бантов, вошедших в моду при дворе только в этом году. Все предыдущие украшения Николь были сделаны по цветочным мотивам, и она поняла, что эту вот роскошь граф действительно купил совсем недавно.

«Серьги, браслеты, большое ожерелье и восемь шпилек… не знаю, что за камни, но даже работа и само золото должны стоить целое состояние. Он кинул горсть монет мадам Вернет. Там точно было не меньше десяти золотых, а это большие деньги! В Парижеле и Мадлен, и мадам Барбье всегда хвалили графа и называли его самым щедрым клиентом… А ведь два года назад на его землях тоже был неурожай. А пять лет назад – чуть ли не голод. Сюзанна может и не обратила внимания на эти детали, когда со слугами сплетничала, но я-то ведь считать умею. Если графство еле-еле набирает на королевский налог, а мой муж земли свои не продаёт, но в то же время швыряется золотом… Где он берёт деньги? Может быть, обращался к ростовщикам? Неужели он такой идиот, что швыряется занятым в долг золотом? Мне-то на него плевать, но если подумать хорошенько – тут что-то очень нечисто…».

В Ливен, столицу герцогства, добирались шесть дней. Пять из них Николь спокойно ехала отдельно от супруга в старенькой карете. Последний день пути ей пришлось сидеть напротив мужа, который, пользуясь её беспомощностью, с каким-то мерзким наслаждением говорил гадости. Он сравнивал её с гулящими девками и с удовольствием объяснял, чем она хуже. Впрочем, такие экзерсисы Николь не трогали и потому она просто молчала, чем, кажется, слегка графу досадила.

Сам город оказался большим и неожиданно суматошным. По дороге сновали телеги, гружёные и порожние, всадники, едущие по своим делам, крестьяне, как правило держащиеся небольшими группами по три-четыре человека и гораздо более уверенные в себе горожане.

Николь с любопытством разглядывала неожиданно яркие одёжки горожан: их чёрные суконные юбки были расшиты по подолу цветастыми атласными лентами. Самые большие модницы нашивали по пять-шесть рядов цветных полосок: розовых, зелёных, алых, синих, оранжевых и жёлтых. Одежда мужчин была солиднее и спокойнее, но молодые парни, носящие парадную одежду, тоже любили украсить рукава курток парой ярких атласных полос.

Голосили лоточники, перекрикивая друг друга и продавая медовые соты, пироги и плюшки, молоко и пиво, нарядные платки и травяной взвар с ягодами.

К сожалению, особо долго любоваться городом не получилось – не так уж он был и велик. А в центре узких спутанных улиц высилось некое подобие старинной крепости, отгороженное от населения каменной стеной в четыре человеческих роста. Там, за этой оградой, набежали слуги и, подхватив вещи, повели гостей в глубины огромного старого замка.

К сожалению Николь супругам выделили одну комнату на двоих, с единственной кроватью. Но поскольку здесь же, в этой же комнате, нашлись выкатные доски для прислуги, оставалась надежда, что граф к ней не притронется. Спать с мужем Николь откровенно брезговала, опасаясь, одновременно и дурной болезни, и беременности.

Лакей графа и Сюзанна занялись тем, что принялись доставать из сундуков господскую одежду, развешивая её по стене на специальных крючках. Обед подали сюда же, в комнату – их светлость герцог Леворский давал гостям возможность прийти в себя с дороги и немного отдохнуть. А уже вечером Николь была представлена сиятельной семье и ужинала в огромном зале, постепенно знакомясь со съехавшимися гостями.

До дня помолвки было ещё двое суток, но скучать своим съезжающимся гостям герцог не позволял. Для дам пригласили музыкантов и менестрелей, была устроена охота на оленей, в которой с удовольствием приняли участие многие женщины, травили зайцев в полях, устраивали поэтический конкурс, который, разумеется, выиграл сын герцога и предложено ещё множество разнообразных увеселений. В том числе и карточные игры.