Нирион наконец вспомнил, кому принадлежали эти глаза: Жрице, именно такими их описывал Монор, такими глазами смотрела на него богиня с картин и фресок. Глаза эти настолько очаровали его, что он даже не обратил внимания на все слова, сказанные их обладательницей, потому спросил учитель:

— Где выгода? Ваша и наша?

Воительница усмехнулась:

— Реры знают молитвы, они могут составить их сами, Ар обучила их этому. Но на земли реров порой засматриваются соседи, зачем нам тратить силы и время на защиту земель, если можно заняться тем, что рерам даётся лучше? Амперия защитит реров. Реры дадут знания жрецам, именно они будут обучать вестников богини общению с высшими силами.

Нирион, наконец сумев осмыслить происходящее, удовлетворённо кивнул.

Через несколько дней был подписан договор о вхождении новых территорий в состав империи. Воительница, сообщив, что юноша, всё это время сопровождавший её, теперь займёт место главы, собрала походную сумку, ушла в лес. Реры пытались остановить её, убеждали остаться, но она лишь проговорила на прощание:

— Когда-то к вам меня привёл лес, а теперь мне пора уйти обратно.

Вернувшись в империю, Нирион всё продолжал думать о глазах воительницы, которая так больше и не вернулась из леса, не удалось отыскать даже её следов. Пусть она была на вид всего ходов на тридцать младше его матери, немногим старше первой из его сестёр, а значит, сама годилась бы ему в матери, но при этом в ней не было нежной материнской заботы, только стремление защитить, отстоять, сразиться, порвать врага. Нирион хотел бы видеть кого-то вроде неё у своего трона. Воительница казалась ему неукротимым зверем, который смог бы стать хорошей опорой в правлении империи, хотя Нирион даже имени её не знал — реры, несмотря на все его просьбы, говорить отказались.

Почти через тринадцаток ходов умер Ринор. Именно на похоронах отца Нирион вновь, впервые за долгое время, увидел эти глаза — у высокой хрупкой девушки в зелёных одеяниях жрицы, пришедшей проститься с правителем. Лицо незнакомки отразило такую печаль, словно бы она пришла проводить в последний путь дальнего друга. Стража не стала препятствовать девушке, когда она склонилась над телом старика, которым стал первый император, — жрецам позволялось куда большее, чем обычным горожанам. Но стоило ей погладить лоб мертвеца, как пасмурное в тот день небо прояснилось, единственный пробившийся сквозь тучи луч осветил только девушку и покойного правителя. По толпе прокатился шёпот, некоторые утверждали, что смогли разглядеть выбившуюся из-под низко надвинутого капюшона прядь ослепительно белых волос, другие твердили, что видели холодно-зелёные глаза. Нирион не мог ничего утверждать про волосы, но глаза он видел точно, глаза няньки, воительницы, жрицы и богини…

Юный правитель стоял неподвижно, затаив дыхание, боясь любым неаккуратным движением развеять волшебное видение. Подобная реакция была лишь у ещё одного из присутствующих: Монора, назначенного проводить бывшего императора от имени несущих волю богини. Он узнал свою дорогую Жрицу и не мог сомневаться, что это была именно она. От чего-то бывшему верховному жрецу подумалось, что если умрёт он, Жрица тоже явится проводить его…

Прощание Жрицы продлилось всего несколько мгновений, а потом она удалилась, и толпа в благоговении расступилась перед ней. Никто из желавших заглянуть ей под капюшон так и не осмелился сделать этого. В какой-то момент все присутствующие просто поняли, что Жрицы больше здесь нет, она не ушла, не растаяла, а просто как-то незаметно исчезла.

Нирион в ту ночь всё никак не мог заснуть: он расстался с отцом раз и навсегда, больше он не сможет спросить мудрого совета, он лишился того, кто даровал ему жизнь, обучил всему, что он знал. Но вместо всепоглощающей скорби император испытывал некоторую радость, ликование: он вновь увидел Эти глаза. И от осознания столь неподобающего отношения к произошедшему Нирион чувствовал себя слишком паршиво, питал к себе отвращение, ведь ему не полагалось радоваться из-за причины их встречи…

Ласковая рука коснулась головы Нириона, заставила опуститься на кровать. Перед ним сидела Милостивая богиня, именно такая, какой была изображена на витраже роргостского храма, только живая, настоящая!

Нирион склонил перед ней голову, взмолился:

— Направь меня, заблудшего. Как исполнить твою волю? Как сослужить на благо нашего мира?

Богиня кивнула.

Имя Нириона сохранилось в истории Новой империи как правителя, не участвовавшего ни в одной войне, но расширившего территории государства почти настолько же, насколько его отец — Ринор Завоеватель.

Сын Нириона Благословлённого получил прозвание от народа: Проклятый. Он решил пойти по стопам своего героического деда, но в погоне за властью обратил взор на реров, решив подчинить дикарей, и был ими убит. Он потерял власть над островами и почти половиной тех земель, что присоединил его отец.

После на трон села младшая дочь Нириона, ставшая Милостивой, подобно богине, жрицей которой являлась. Она не воевала, не присоединяла земель, только вернула в союзники реров, восстановив их права и дав больше свобод. Народ её любил, она снижала налоги, налаживала политические связи. Знать неоднократно пыталась избавиться от неё, ведь единственным, у кого Нирионова дочь просила совета, была её богиня, с другими она говорить почти не желала. Однако богиня словно хранила её, уберегая от всех козней, обращая их против её врагов.

Милостивая императрица умерла от старости, в окружении любящих племянников — не нашёлся мужчина, который смог бы принять её, который подарил бы ей наследника. В завещании она расписала каждому из сыновей и дочерей своих братьев и сестёр их обязанности.

Несколько поколений в империи правил совет, потом власть вновь вернулась в руки монарху — жестокому юноше, избавившемуся напрямую или косвенно почти ото всей родни, способной претендовать на трон. Жизнь его была короткой и несчастной. В один из дней он просто исчез, словно испарился. Потом ещё долгое время ходили слухи, что на окраинах империи встречали безумца, походившего на жестокого императора, всё твердившего что-то о наказании богини, что умеет милостиво прощать и жестоко карать.

Эктори вернулась к учёбе с началом хода, одевшись в фиолетовую форму пятого курса, которая очень понравилась Мире из-за юбки с большими, заглаженными складками, по форме напоминавшей чашечку куполообразного лесного цветка, каких было много на Оргосе.

Сама Эктори отнеслась к новому наряду ещё более безразлично, чем в прошлые ходы. За те тринадцаток жизней, что она прожила на Оргосе, ария привыкла ко многому. Теперь она одинаково спокойно могла бы нарядиться как в платье, расшитое золотом, так и в потрёпанные лохмотья. Для неё не имело значения даже то, будет ли ей достаточно тепло.

К поясу Эктори пристегнула ножны с мечом, подаренным Корэром, тем самым, что лишил жизни упырицу. На первом же занятии по «Принципам организации торжественных приёмов для гостей различных сословий», которое тринадцать доживших до пятого курса учеников, по заветам старших поколений, сократили до ПОТГРаС, преподаватель, оглядев арию, гордо прошествовавшую мимо с книгой подмышкой, гневно прокомментировала:

— Мечи бы можно и не носить на занятия. Мы аристократы, а не дикари.

Эктори ничего не ответила. Только дойдя до своего места, медленно опустившись на стул, она подняла на недовольно хмурящуюся женщину наглый, безразличный взгляд, отчётливо понимая, что здесь ей в гневе по лицу никто не ударит — побоятся. Это цивилизованное общество, здесь свои правила, к которым Эктори понемногу начала приспосабливаться. Здесь знали об ариях и о том, на что они способны, знали, что к ним применимы иные законы, потому Эктори могла позволить себе больше вольностей.

Преподаватель, пользуясь тем, что ария сидела, — иначе бы она оказалась выше на пару голов, — подскочила к ней, грозно нависнув, и гневно выпалила: