***

Я разлепляю глаза в каком-то обшарпанном подвале, среди сырости и плесени. Пытаюсь вспомнить последнее, что со мной произошло, и липкий ужас пробирает до костей: Зою убили. Я должна была ее вытащить, но даже этой малости сделать не смогла. Я терялась в догадках, сколько прошло времени и где именно я нахожусь, но не теряю надежды, что Таля и Дима всё-таки выбрались и уже находятся в безопасности.

Беглый осмотр подвала привел меня к выводу, что сбежать отсюда не получится: единственным выходом была массивная железная дверь, через которую точно не пробраться. Для успокоения совести я попыталась покричать, но выходили только какие-то сдавленные хрипы: в горле пересохло, а в доступности у меня не было ни глотка воды. Несмотря ни на что, мы с ребятами выполнили свою задачу, а то, что не получилось без потерь, — так ведь никто не застрахован.

Я успела поспать уже два раза и по третьему кругу передумать абсолютно все мысли, когда наконец дверь моей импровизированной тюрьмы открылась. Коридор, находящийся за дверью, тоже был освещен одной-единственной лампочкой, свисающей на проводе, — к этому я пришла, навскидку сравнив яркость освещения в подвале и снаружи.

На пороге стоит не кто иной, как Елисеев собственной персоной.

— Надо же, а я уже начал думать, что тебя случайно отправили на тот свет.

— Как будто вы не этого добивались всё время?

Он покачал головой.

— Вовсе нет. Есть разговор. Можешь идти? — ситуация была до невозможности сюрреалистичной, потому что в следующий момент Елисеев… протянул мне руку.

Еле удержавшись, чтобы не плюнуть на протянутую ладонь, я поднялась сама. Уже шагая из подвала наверх, я поняла, что мы не в Елисеевском доме, по крайней мере не в том, куда приехали с ребятами под видом журналистов: это какое-то другое место. Второй дом Елисеева, в котором мы находились, был обставлен похоже, но всё-таки иначе; к тому же, планировка была другой. Куда, черт возьми, он меня притащил? Матерясь сквозь зубы, я плелась за Елисеевым и надеялась лишь на быструю и безболезненную смерть. Почему он меня еще не убил?

Только оказавшись в просторном кабинете, наполненном всеми мыслимыми и немыслимыми предметами роскоши, мой враг номер один снизошел до объяснений, хотя и их, в общем-то, начал с вопроса:

— Ты никогда не задумывалась, почему до сих пор жива? — я молча посмотрела на него, всем своим видом показывая, что не настроена на дискуссии. Мужчина вздохнул. — Просто никто не собирался тебя убивать. Эти идиоты так старательно прятали тебя, будто твоя смерть сыграла бы значительную роль.

«Просто никто не собирался тебя убивать». Вдох.

— Может, чаю? — предложил Елисеев.

— Пожалуй, откажусь, — невесело улыбаюсь краем рта. Хрен знает, что у него на уме.

Мужчина вздыхает.

— Зря. Я же сказал, что твоя смерть не принесет мне сейчас никакой пользы. Ты гораздо ценнее живая, но никто, кроме меня, об этом не думал. Если честно, то и мать твоя мне тоже нужна была живой.

Выдох.

Он продолжает:

— Анастасия владела крайне ценной информацией, которой наотрез отказалась со мной поделиться. Полгода назад должен был погибнуть только твой отец, это был мой способ разговорить твою мамочку: потеряв мужа и поняв, что я не шучу, она вряд ли захотела бы терять еще и драгоценную дочь. В машине должен был быть только один человек, но почему-то вы ехали втроем, и это сорвало все планы. Поначалу я и правда думал, что тебя нет в живых.

Каждое слово — словно нож под ребра.

— Анастасия погибла по ошибке, но тот день, когда я узнал, что ты мало того, что не умерла, а еще и объявилась в Москве, был для меня как праздник, — Елисеев смотрит на меня. — Твоя мать вовсе не была дурой и за столько лет наверняка перестраховалась, поделившись с тобой семейной тайной, подробности которой знала только она, — я плохо понимаю, что он имеет в виду. Неужели у нашей семьи есть еще какие-то секреты? — Если расскажешь сразу, пожалуй, сохраню тебе жизнь.

Я лихорадочно пытаюсь переварить услышанное и хоть как-то уложить это всё в голове, как меня внезапно прошибает осознанием. Настолько абсурдно, что ни один человек не поверит, и меня пробирает истерический хохот. Елисеев удивленно смотрит на меня, пока я пытаюсь успокоиться: наверное, думает, что я сошла с ума.

Отсмеявшись, перевожу дыхание и с широкой улыбкой, а главное, абсолютно честно отвечаю:

— Всё бы ничего, вот только у меня амнезия, — улыбаюсь еще шире. — Я даже не в курсе, знала что-то об этих ваших тайнах или нет.

На его лице — такая смесь эмоций, что мне сто́ит больших трудов не рассмеяться снова.

— Ты врешь.

— Нет, — кажется, улыбка расползлась почти до самых ушей. — Можете смело убивать, я при всем желании ни черта не помню: мне отшибло память как раз после той аварии.

— Я постараюсь напомнить, — Елисеев усаживает меня в кресло, а сам садится на корточки передо мной. — Видишь кулон у себя на шее? — я молча киваю. — Это только одно украшение, а их было несколько комплектов и даже больше. Меня интересует перстень. Ты его когда-нибудь видела? — медленно, почти что по слогам объясняет он, как маленькой.

— Не-а.

Что я могу поделать, если и правда не помню? Кулон, судя по фотографиям, мама подарила мне еще в далеком детстве. Рассматривая его, я заметила, что он не был таким с самого начала: скорее, являлся уцелевшим кусочком какого-то крупного украшения. У Тали, кстати, был похожий, только с сапфиром; на моем же кулоне был крупный рубин или гранат — я не особо разбиралась. Сестра рассказывала, что по семейным преданиям Снегиревы — старинный княжеский род, и буквально чудом нашим предкам удалось сохранить несколько украшений, которые передаются по наследству.

Я и правда не видела никакого перстня или даже чего-то похожего: а если видела, то всё равно не помню. Елисеев не давил на меня, даже не повышал голос, да и вообще вел себя крайне дружелюбно. Если он не врет и ему позарез нужна информация, которую из всех живых людей могу знать только я, то ситуацию легко можно вывернуть в свою пользу. Конечно, рано или поздно его терпение лопнет, но пока это не произошло, мне нужно пользоваться случаем.

— Как он выглядел? Перстень, — делаю вид, что всецело заинтересована в том, чтобы его найти.

— С большим камнем, — помедлив, отвечает мужчина.

Строить из себя дуру, оказывается, так легко.

— Все перстни с большими камнями, — со знанием дела заявляю я. — Что за камень там был? Ну или хотя бы какого цвета, — непонятно, задаю я вопросы или, наоборот, объясняю.

Елисеев медлит, и мне это не нравится.

— Пожалуй, красный.

— Пожалуй, красный — пожалуй, не видела, — ехидно отвечаю я. — Между прочим, это важно: я ведь могла что-то заметить на семейных фотографиях.

Если комплект драгоценностей с рубинами или гранатами достался маме, а Елисеев с самого начала пытался добраться именно до нее, то камень и правда должен быть таким же, но ни на одном фото я не видела ничено подобного. Узнать ответ было и в моих интересах тоже: кто знает, вдруг это и правда что-то важное, о чем другие пока не догадались. Мои попытки проиграть в голове одинокие воспоминания с тортиком и фотоальбомом, в которых присутствовала мама, ни к чему не привели: никакого перстня там не было. А вот кулон на моей шее болтался еще в шесть лет, когда мы с Талей убежали играть с соседской собакой, — значит, мама подарила его мне еще раньше, а других воспоминаний у меня попросту не было.

Елисеев хмурится.

— А серьезно?

— Я же и говорю, не видела. Шансы восстановления памяти — пятьдесят на пятьдесят, так что заходите через годик, — криво улыбаюсь краем рта.

— Господи, просто уведите ее, — раздраженно-обреченно командует мой злейший враг. Надо почаще об этом думать, чтобы ненароком не ляпнуть лишнего.

Дверь открывается, и в проеме сразу же показывается голова охранника.

— Куда?

— В комнату. Любую, — Елисеев прикрывает глаза. Что ж, и у него бывают эмоции.