Четыре часа после ухода бригады на борту было тихо. Спать в отсеке я не пытался, но и уходить не хотелось: сидел в кресле и смотрел на принятый шов, не собираясь ничего в нём подтягивать. Ника читала условия по сухогрузу, выписывая воздух и связь заказчика.
Руки лежали на коленях и без ключа казались непривычно свободными. Впервые со дня резки двух половин в пустоте мне не нужно было прислушиваться к каждому шороху металла на ступени или ждать визита оценщика с новой бумагой на отчуждение доли корабля.
К шестьдесят шестому часу мы свели расход за двадцать часов после предложения новой нормы. Каждый из нас провёл десять часов на борту и десять на обеспечении порта. На двоих ушло двадцать человеко-часов: 60 + 16 + 32 − 20. В контуре осталось 88, в баллонах — 6, 6, 4 и 4. Топлива — 12 часов, исправность корпуса — 80 %, долг — 42 клёпки. Семьдесят две клёпки выручки и рабочий тюбик за шесть пока оставались делом будущего.
На шестьдесят шестом часу наступил срок сеанса. Через восемнадцать часов после обмена в шлюзе я открыл условленный канал Карпова и прождал минуту, а за ней и вторую, но в динамике стояла тишина.
Журнал показал подтверждённый обеими сторонами, но несостоявшийся контакт. В списке конвоя «Шпонка» по-прежнему числилась принятой, однако её узел на кольце В стоял пустым, потому что ещё до дневной выдачи воздуха транспорт ушёл с разрешения диспетчерской в короткий рабочий выход и к причалу не вернулся.
Сам по себе пустой причал при действующем статусе в реестре ничего страшного не означал. Малые суда на кольце постоянно отходили на пару часов за металлом или крепежом по разовым нарядам, но Ефим Карпов вчера лично назначил проверку на шестьдесят шестой час и не походил на человека, способного забыть про собственную гарантию.
— В рабочем секторе за кольцом могло просто перекрыть связь помехами, — предположила Ника, глядя на пустую строку.
Я и сам знал местные разрывы сигнала. Не желая раньше времени думать о гибели, я подождал обычной задержки на развороте, а затем вызвал канал «Шпонки» ещё два раза подряд, но оба вызова ушли в пустоту.
Ждать дольше не имело смысла. Переключившись на диспетчера порта, я чётко назвал борт «Шпонка», номер его узла и время пропущенного подтверждения по зарегистрированной сделке. Дежурная повторила сведения и оформила пропуск сеанса как официальный запрос на поиск.
— Последняя отметка «Шпонки» зафиксирована в рабочем секторе в двух часах от кольца, — сообщила диспетчер, — ближайшие свободные конвойные борта с допуском — «Вещая Мара» и «Кувалда», решение за капитанами.
Канал диспетчерской перешёл в ожидание ответа. В соседнем кресле Ника уже молча расстёгивала ремни, готовясь идти к переходному люку. Я секунду смотрел на мигающую строку пропущенного сеанса. Из восьмидесяти восьми часов нашего контура шестнадцать человеко-часов пришли из чужого аварийного резерва с красной пломбой.
Тишина в эфире ещё не доказывала аварию или гибель капитана. Мы не знали ни состояния его кормы после ремонта, ни причины молчания за кольцом, но стоять у причала В-12 и ждать чужих новостей никто из нас двоих не собирался.
Глава 24. Отсрочка
Через четыре минуты после пропуска сеанса журнал подал сигнал. Шёл шестьдесят шестой час в порту. В контуре держались восемьдесят восемь человеко-часов, в четырёх баллонах у шлюза — ещё двадцать. В баках оставалось двенадцать часов топлива, прочность корпуса составляла восемьдесят процентов. Денег не было, долг — сорок две клёпки. В квитанции от службы первой строкой высветилось: 360 клёпок.
Я прочитал цену раньше имени. По старому курсу шестьдесят клёпок давали сто двадцать человеко-часов — пять суток дыхания на одного. Триста шестьдесят — это семьсот двадцать человеко-часов. Тридцать суток в одиночку. Больше восьми наших контуров по восемьдесят восемь. Я машинально пересчитал ещё раз: мы ведь всего три дня стояли в Новой Гавани.
Взгляд спустился ниже. Адресная квитанция пришла мне как контрагенту по договору обмена, с разрешения отправителя. В ней значились капитан Ефим Карпов, грузовой борт «Шпонка», время операции. Основное сообщение уже доставили семье на флагмане — об этом стояла отметка.
Копия легла в общий журнал «Вещей Мары». Ника отстегнула ремни кресла ещё до объявления поисковиков, но теперь задержалась у приборной доски и кончиком захвата указала на графу плательщика. Деньги списали со счёта самого владельца «Шпонки».
— Значит, деньги на счету у него всё-таки оставались, и триста шестьдесят клёпок он сохранил и потратил сам, — негромко заметила напарница, сверяя строку оплаты с вчерашним разговором в шлюзе.
Я кивнул. Списание прошло чисто и не ложилось долгом на наш борт, а почему вчера склад отказал Карпову в двух тюбиках герметика из-за старых долгов при наличии такой суммы на счету, квитанция не объясняла.
Ещё через минуту в рубке раздался вызов с «Кувалды». Вместо гула мастерской и перебранки рабочих за спиной Тараса Бугая стояла тишина рубки, нарушаемая лишь гудением двигателей ремонтника.
— Выходите к его отметке? — без предисловий спросил Бугай.
— Выходим по первому пункту конвойного договора об аварийных вахтах, — ответил я, переключая питание на маневровые контуры.
— Своё топливо на поисковых выходах диспетчерская не возмещает, так что пойду в ста метрах следом за вашей кормой, дам свет прожекторов и ретрансляцию связи. Внутрь «Шпонки» не полезу: с моей шириной корпуса к её шлюзу даже вплотную не прижаться, — напомнил Тарас голосом человека, который и сам ставил подпись под этим правилом в конторе Вельда.
Я подтвердил, что читал условия допуска. Мы с Никой спустились к тамбуру. У переборки в ряд стояли четыре больших баллона. Два полных держали по шесть человеко-часов. Два расходных, с меловыми надписями «Мой» и «Никин», после двухчасовой постановки стяжек сохраняли по четыре часа запаса.
Я снял с креплений оба четырёхчасовых цилиндра. Полные шестичасовые ёмкости остались в резерве у нашего люка.
— Берём початые? — уточнила Ника, проверяя штуцер и оплётку своего шестиметрового шланга.
— Осмотр закроем расходными остатками, а если на месте выйдет заминка со стыковкой или шлюзом, полные баллоны понадобятся нам у своего борта, — пояснил я, закрепляя ранец на спине.
Диспетчер подтвердила наш выход через минуту после запроса. Дежурная назначила связь каждые пятнадцать минут, напомнила про расход своего топлива и разрешила вход на борт строго по сигналу маяка и команде журнала без взлома люков.
— Почему на точку сразу не выходит медицинский катер? — спросил я по каналу, проверяя давление в клапане.
— Допуск к осмотру передан ближайшему конвойному борту в секторе, и если внутри обнаружатся живые, вы вызовете санитарный борт и останетесь ждать у шлюза, а заранее без подтверждения гонять медиков по квадратам запрещено, — отчеканила диспетчер по инструкции.
Я сверил коды с нашим допуском и нажал кнопку подтверждения. Десять минут ушли на отход от ремонтного узла В-12 и вывод корвета из-под ферм кольца, а ещё двадцать пять минут занял ход по пеленгу к последней отметке «Шпонки».
Маневровые двигатели съели полчаса топлива. В баках осталось одиннадцать с половиной часов хода, из которых ещё полчаса система сразу заблокировала в резерв на дорогу обратно к кольцу, оставив одиннадцать свободных часов.
На середине маршрута диспетчер вышла на связь со справкой по экипажу. Двое механиков «Шпонки» с утра оставались на смене ремонтной службы самого флагмана на кольце В. Карпов не впервые уходил один на трёхчасовую работу за пределы причалов. Обоих работников уже известили о задержке судна.
В рубке стало тихо. Я покосился на стекло иллюминатора, за которым в ста метрах позади шли прожекторы «Кувалды», и спросил Нику, приходилось ли ей раньше сталкиваться с тем эффектом, за который списали триста шестьдесят клёпок.
— Слышала про «Отсрочку» ещё до знакомства с тобой, потому что судовой журнал открывает её по запросу в минуту гибели, но сама я эту вкладку никогда не запрашивала, — ответила она, не отрывая взгляда от сетки радара.