Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Потому что раньше твои восемьдесят три считались от базы второго уровня, а теперь семьдесят два берутся от шкалы третьего, так что в абсолютном выражении корпус держит удар крепче прежнего, — объяснила Ника, отстёгивая шланг от пояса.

Умом я понимал разницу между двумя шкалами отсчёта, но внутри всё равно шевельнулось желание вернуть на экран привычный процент. Ника тем временем кивнула на верхнюю строчку окна.

— Посмотри лучше на название, ведь оно очень подходит кораблю, который видит недоступное другим, — добавила она.

Журнал выдал имя сам, не спрашивая владельцев и просто соединив оба прежних названия. От моего борта осталась «Мара», от её «Кассандры» и антенн перешло определение «Вещая». Вспомнилась школьная история о пророчице Кассандре. Многоточие после слов об общих контурах намекало на потерю воздуха при пробоине, о которой Ника предупреждала меня накануне.

Час спустя, когда мы уже сняли скафандры, с «Кувалды» на последние сорок минут осмотра вернулся механик со своим воздухом за спиной. Проверив сальники и переходник модуля, он подошёл к пульту в носовом блоке и решил прогнать по циклу старый Никин пробоотборник — маленький зонд на штанге под носом катера, которым она раньше собирала пыль и кусочки металла.

Мы все трое смотрели через стекло, как штанга выдвинулась к балке причала, ухватила кусочек обшивки и донесла его до приёмника. У самой горловины лотка замок вдруг щёлкнул, лапки зонда разжались, и пойманный осколок улетел обратно в пустоту.

— Странное дело, ведь ещё вчера на проверке этот зонд исправно принимал пробу, а я в его цепях вообще ничего не менял, — протянул механик, озадаченно постучав пальцем по индикатору привода.

Ника повернула голову от своих экранов и посмотрела на меня правым глазом.

— Твоё, — произнесла она.

— Моё, — согласился я. Вчера перед регистрацией договора я спрашивал у Системы про общие контуры, а вот про маленький пробоотборник на чужом носу спросить не догадался, и теперь мой запрет на добычу перешёл через шов на бывший катер Ники, раскрыв нам ещё одну часть того многоточия в паспорте.

Впервые в общем отсеке мы поели уже после ухода механика. Кресло Ники так и осталось приваренным к её полу перед экранами, моя койка стояла на прежнем месте вдоль борта, а между ними вместо узкой кишки теперь лежал проход, где больше не надо было идти боком. Посреди прохода стоял стол на двух косынках. Механик перед уходом сделал его за пять минут из обрезка той самой переборки, что сорвалась на сороковой минуте.

— Узнаёшь металл? — спросил я, проводя ладонью по вмятине на углу листа, оставшейся после утреннего удара о панель «Мары», на что Ника положила правую ладонь на кромку стола и заметила, как хорошо, что такелажник тогда вовремя догнал лист у склада.

Модуль грел оба отсека. Тубы были тёплыми. Пару раз во время еды я по инерции замирал и напряжённо прислушивался к двойному шуму вентиляции под потолком, но затем вспоминал проведённый механиком сорокаминутный осмотр и спокойно возвращался к тубе.

— А ведь мы сделали корабль, — сказал я, откладывая пустую упаковку на стол.

— Пока это только зарегистрированный корпус, а кораблём он станет, когда полетит, — уточнила Ника.

— Ладно, корабль ещё не полетел, — принял я поправку и лишь тогда заметил, что сказал «мы». Ещё на буксире слово «мы» относилось лишь к шестичасовой смене, а теперь Ника сидела напротив через постоянный проход в своём кресле. Лететь дальше ей предстояло здесь же. Исправлять фразу я не стал. От привычки говорить «я полетел» придётся отучаться.

Через четверть часа вышел на связь Бугай и сообщил, что его механик собрал форсунки на «Кувалде». Транспорту требовалось ещё полсуток холостых прогонов у причала, после чего они выходили своим ходом и за двое суток вместе с подготовкой брались довести нас до Новой Гавани, если мы встанем к ним на буксир.

— Зачем нам буксир, Тарас, если у нас свой ход выше прежнего? — спросил я.

— Затем, Ревин, что вашему шву от роду два часа, ускорение у вас урезано паспортом, а впереди очередь Новой Гавани, где понадобится манёвр, так что побереги свои четырнадцать часов топлива на порт, а по трассе я вас сам потащу! — ответил Бугай.

Возразить было нечем. Из утренних семнадцати часов топлива три часа уже ушли на сведение корпусов, выравнивание оси и пробный импульс после сборки, оставив нам 14 часов хода. Я помолчал секунду и отдельно спросил про воздух на переход.

— Подачу не снимаю всю дорогу и три ваших пустых баллона за двое суток перезаправлю из своего контура в зачёт прежнего буксира, а вот денег не дам, у самого в кассе пусто! — подтвердил капитан.

— А если мы всё-таки откажемся? — проверил я, и Бугай тем же голосом отрезал, что тогда я буду сам объяснять напарнице, куда делось топливо перед портом.

Мы приняли условия. После восьмичасовой работы три баллона — «Мой», «Никин» и «Общий» — лежали пустыми, отдав шестнадцать человеко-часов на дыхание и ещё два часа на утечку через рукав, четвёртый цилиндр «Запас» на 6 человеко-часов оставался полным, в контуре держались 36 человеко-часов, а денег было ноль. Утром я думал, что буду скучать по прежней «Маре», но она оставалась вокруг меня, только теперь до кресла Ники было три метра по проходу без шлюза.

Двое суток пути прошли по плану. Первые полсуток механик за плату из доли Бугая испытывал «Кувалду» на холостых прогонах и перебирал форсунки, а затем исправный транспорт повёл «Вещую Мару» на тросе через перенесённый на ось узел. Наши 14 часов топлива сохранились целиком. Воздух шёл с транспорта, три пустых баллона по одному заполнились. Общий запас в четырёх ёмкостях снова составил 24 человеко-часа. Денег в ведомости не появилось.

Однако главный разговор этих двух суток случился ещё в первую ночь на тросах, когда «Кувалда» только отошла от станции. Я лежал пристёгнутым на своей койке в темноте, а в трёх метрах за новым проходом Ника лежала в откинутом кресле. В тишине под гул общей вентиляции я слышал её дыхание и старался не ворочаться, чтобы не мешать ей после смены, но через полчаса понял по ритму вдохов, что она так и не уснула.

— Ты спишь? — негромко спросил я через проход. Она сразу ответила «нет». Я признался, что тоже не сплю. Мы остались лежать каждый на своём месте. Два вентилятора гнали воздух по общему корпусу из кормы в нос и обратно.

Запись пришла без предупреждения и перехода. Сухо. Перед глазами встала чёрная стена во всё поле зрения, где звёзды располагались точно на своих местах, но не светили вовсе, а внутри кадра не было ни движения, ни звука, ни ощущения того, сколько длится эта неподвижность.

Когда запись оборвалась, я открыл глаза и остался лежать молча, не двигаясь на койке. Ника заговорила из своего кресла первой, хотя я ещё не произнёс ни слова.

— Там было множество погасших звёзд, они стояли на своих местах, но не светили, целая ровная стена без края, без звука и без кораблей, и я не знаю, где находится это место, — тихо сказала она в темноту отсека.

Я молчал. Через проход в полумраке угадывался контур её кресла и единственный открытый правый глаз, но до этой минуты я ни единым словом не подсказывал ей то, что только что видел сам.

— И на этой стене не было ни одного блика, — добавил я деталь, которую она не назвала.

— Да, ни одного блика, — после короткой паузы подтвердила Ника. Мы по-прежнему не знали, где находилась эта стена, почему совпал кадр и как он связан с будущим. Но раньше я никогда не мог сверить свою запись с чужой. На «Вещей Маре» теперь не спали двое.

Глава 20. Новая Гавань

Шли двадцать вторые сутки с момента переноса в сектор. Я высматривал створ порта среди сорока трёх отметок в коридоре подхода. Сам флагман ещё не разглядел, а поверх навигационной схемы уже развернулся предварительный счёт: сто восемьдесят клёпок за стыковку по классу корпуса. Цифры висели прямо поверх прицельной сетки и не гасли при смене масштаба.

57
{"b":"982685","o":1}