Люди в чате пересылали друг другу строчку о том, что у какого-то корвета второго уровня только что зажёгся титул «Неучтённый», и связывали это событие с телеметрией маяка у лайнера, утверждая, будто этот пилот — первый за всё время, кто сумел зайти внутрь зоны и выйти оттуда своим ходом, тогда как все прежние смельчаки остались висеть у борта без движения.
Один из спорщиков в ленте решил, что слово «Неучтённый» означает человека, которого вообще нет в списках Системы, но второй тут же поправил соседа, напомнив формулировку про извлечённый ресурс. Следом кто-то третий позвал владельца корвета откликнуться в канале и поговорить по душам, на что четвёртый заметил, что дураков светиться с такой добычей нет и хозяин корвета промолчит.
Я действительно молчал, глядя на бегущие строки. Первую секунду я читал эти догадки почти со стороны, словно речь шла о каком-то постороннем человеке, пока снова не вспомнил глазок маяка над шлюзом лайнера — радовало только то, что моего имени никто в канале не называл.
Однако уже через минуту разговор в ленте свернул к объявлению с наградой за координаты особых кораблей без номеров. Я быстро переключился на настройки профиля, пытаясь найти там кнопку скрытия титула, и вывел на экран ту самую строку ведомости, которую видели извне другие участники.
В карточке стояли только три поля — тип малый корвет, уровень 2 и титул «Неучтённый». Ни моего имени, ни названия «Мара», ни моих координат эта строка не выдавала, вот только недавние координаты у лайнера на весь сектор раструбил маяк, а имя самой «Мары» уже знал Тихон Бельский и, возможно, те, кто рассказал о ней ему; ни спрятать, ни стереть новую бирку Система не позволяла.
— Надо же было так назвать — «Неучтённый», когда каждую царапину в общую ведомость подшивают, — вслух проворчал я в рубке, и синтезатор воды за спиной словно в ответ щёлкнул два раза подряд.
Зато энергия модуля позволила мне впервые с третьих суток вернуть в отсек полный штатный подогрев. Я разогрел в гнезде целую тубу рациона — не половину, как прежде, а всю порцию целиком до температуры тела, — не спеша съел её до капли и потом ещё полчаса просто сидел в кресле посреди натопленной каюты.
По привычке последних дней я всё ещё ждал, что кончики пальцев вот-вот начнут неметь от стужи, но холод не возвращался. Старый комбинезон на спине всё ещё был сырым от пота. Я вытащил из ящика ЗИПа второй — такой же серый и опять не по росту, зато сухой. Переоделся, а мокрую робу развесил на скобе перед решёткой вентиляции.
— «Мара», у нас там с расходом на обогрев всё в норме? — спросил я, проводя ладонью по тёплой переборке.
Панель на стене мигнула зелёным, подтверждая штатный режим потребления энергии.
— Вот и хорошо, мне тоже тепло, — сказал я кораблю.
После этого я поставил на зарядку Костыль, фонарь на шлеме, браслет и даже нагревательные ремни своей койки, которые с первого дня держал отключёнными ради экономии. Заодно я снова открыл вентиль в трюме и вернул из большого баллона в два малых скафандровых те два часа воздуха, потраченные на ремонт обшивки. Оба цилиндра у шлюза снова стояли полными, по три часа в каждом.
На щите вокруг меня впервые за всё время горели одни только зелёные индикаторы. Я смотрел на эту панель и по памяти тестировщика ждал, что где-нибудь в углу сейчас обязательно вылезет ошибка или сбой, потому что в моих прежних отчётах никогда не бывало полностью исправных сборок, но проверка закончилась без замечаний.
Под ногами через раму и настил палубы теперь шла низкая вибрация от притянутого хомутами модуля — на маневровых она меняла тон в такт тяге, а сейчас, на стоянке, гудела рядом с вентиляцией и ощущалась ладонью через подлокотник кресла. Я сразу вымыл тубу и кружку над раковиной; синтезатор отмерил воду с двойным щелчком и вернул в контур чуть меньше выданного, высветив сбоку строку потерь, но открывать расчёт миллилитров я в этот раз не стал.
В трюме от вибрации тихонько звенели друг о друга пустые гильзы картриджей. Через полчаса я перестал замечать и этот звук. Откинулся на спинку, закрыл глаза и решил хотя бы на час оставить цифры в покое. Всё проверено: сто сорок часов тяги, тысяча четыреста клёпок, корпус — девяносто девять процентов. Модуль работает, уровень второй, титул в паспорте, до сдачи груза Тихону двенадцать суток.
Без подсчётов я продержался четыре минуты. Потом прикидки закрутились сами: до Новой Гавани по курсу идти меньше половины моего бака, но остальное легко может уйти на манёвры, если за мной кто-нибудь увяжется; тысяча четыреста клёпок по курсу рынка равняются ста шестнадцати суткам и шестнадцати часам воздуха, вот только баллоны под этот воздух потребуют места, которого у меня в трюме нет; а из девяти туб после ужина осталось восемь.
Я открыл глаза и посмотрел на потолок. Тепло, сытно, можно лежать с закрытыми веками — а я всё равно гоняю по кругу одни и те же остатки. Упущу мелочь, и снова придётся выжимать последние часы из бака. Счёт до сих пор выручал. Как его теперь выключить?
Спать я так и не лёг — зарядка батарей этого свойства «Мары» не изменила, — и оставил ведомость открытой на углу экрана.
Утром по отсчёту пульта, почти через двадцать часов после моего возвращения с ремонта, на краю радара появились три отметки. Все эти двадцать часов я дышал в каюте от линии большого баллона, в котором после двух заправок скафандра и стоянки оставалось около семидесяти шести часов воздуха, тогда как шесть часов в малых баллонах у шлюза стояли нетронутыми.
Три небольших корабля висели примерно в сорока километрах от «Мары», у самой кромки поля камней. Огни, маяки и ответчики у всех троих были выключены, поэтому строка опознания против каждой точки оставалась пустой.
Они держали в пустоте равносторонний треугольник. Я специально вывел на стекло замеры дистанций между их корпусами и убедился, что все три стороны построения совпадают с точностью до сотни метров — чтобы висеть в таком строю без сноса, экипажам требовалось непрерывно согласовывать импульсы между собой, хотя никакого обмена между ними мой Борт не фиксировал.
Неизвестные не приближались ко мне, но и не уходили. Сорок километров были слишком большой дистанцией для выстрела или захвата, зато с этого рубежа весь участок вокруг лайнера просматривался как на ладони.
Я запросил у журнала время первого обнаружения. Оказалось, что три точки вышли на границу радара ещё два часа назад.
В памяти сразу всплыл кадр с пометкой «Сухо.»: три корабля без номеров стояли вплотную к борту «Дара Полярной». Само число три ничего не доказывает. Открытый маяк лайнера и новая строчка в общей ведомости с моим титулом «Неучтённый» позволяли любой группе прийти сюда без наводки Бельского. Но и участие Тихона исключать было нельзя.
Выбирать одну версию из двух, стоя на месте перед треугольником, я не собирался.
— «Мара», готовь маршевые к запуску, — негромко скомандовал я.
На панели управления сразу зажёгся сигнал готовности контура, а рядом высветилась цифра запаса — 140 часов. Перед движением я по привычке осмотрел двери: спустился к шлюзу, проверил блокировку наружной створки и закрыл за спиной внутреннюю. Затем вернулся в рубку.
Глава 10. Ланцет
Координаты засады на выходе из прохода мне отдали бесплатно — во всяком случае, в первые полчаса мне так казалось. Я опустился в кресло рубки, затянул оба ремня на груди и толкнул вперёд рычаг маршевых двигателей. «Мара» пошла прочь от лайнера вдоль кромки каменного поля.
Корвет мягко взял разгон. Через минуту три точки у границы обломков качнулись и двинулись следом за мной, сохраняя всё тот же равносторонний треугольник без огней, маяков и ответчиков. Я выровнял тягу. Они тоже стабилизировали скорость и повисли за кормой в сорока километрах. Сходу брать на абордаж меня не пытались. Меня аккуратно вели.
Ещё через две минуты в открытом канале связи щёлкнул передатчик. Заговорил парень — молодой, судя по голосу. Даже тона не повышал, будто заранее знал, чем закончится разговор.