— Эй, на корвете с новой биркой, заглуши маршевые на десять минут, потолкуем без суеты, — произнёс он.
Я промолчал, не снимая ладони с рукояти тяги. В динамике секунду шуршала пустота, после чего тот же парень лениво добавил, что пока со мной разговаривают вежливо, но вежливость у них обычно быстро кончается.
— Да ладно тебе, сейчас аккуратно учтём нашего Неучтённого по всей ведомости, — вставил с соседней волны второй голос, более низкий и глухой, а первый охотно рассмеялся его шутке и снова обратился ко мне.
— Короче, расклад простой — скидываешь в шлюз модуль с лайнера и то, что везёшь в трюме, а мы оставляем тебе корабль с двигателями, считай, даром отпускаем.
— Щедрое предложение, между прочим, — заметил второй, на что первый тут же согласился, что и сам удивляется своей доброте.
Приёмник я оставил включённым. Из болтовни преследователей уже вытянул главное: про снятый с лайнера модуль они точно знали. Возможно, и про контейнеры в моём трюме. Сам же я не проронил в микрофон ни звука, отлично помня историю со складом Глушителя, случившуюся на вторые сутки, когда одна лишняя фраза в канале стоила человеку всего имущества.
Я перевёл взгляд на обзорную схему сектора. Справа тянулась стена каменного поля, сзади, чуть выше моей плоскости и левее курса, висел треугольник преследователей, а прямо по носу между двумя массивами обломков открывалась прямая полоса шириной примерно двадцать километров и длиной около двухсот.
Если не лезть в каменное крошево, единственный выход из этого кармана вёл через коридор. Я вывел на боковое стекло картинку со своего единственного разведчика и сличил её с картой Борта — ни на одном экране впереди не было отметок.
Вот только сам рисунок манёвра был мне знаком до оскомины ещё по тестам многопользовательских режимов. Когда сыгранная тройка в секторе не режет дистанцию сразу, а держится сзади и чуть сбоку, новичка просто загоняют в трубу, отсекая боковые отвороты. На старой работе мы называли это «коридорить». Что именно ждёт меня в конце двухсоткилометровой трубы, карта сказать не могла.
Для проверки я плавно заложил вираж влево, к кромке соседней гряды, и левый корабль треугольника в ту же секунду сместился наперерез, закрывая мне калитку.
Тогда я потянул ручку на себя и полез вверх над плоскостью поля — верхний преследователь без малейшей заминки повторил мой подъём. Наконец я наполовину сбросил тягу маршевых, и вся тройка синхронно притормозила, удерживая на радаре те же сорок километров с точностью до ста метров. После третьей проверки я вернул нос «Мары» на ось прохода.
— «Мара», что у них по пределу тяги? — спросил я у пульта.
В ответ журнал выбросил строчку о том, что данных по установкам неопознанных судов в базе нет. Я убавил подогрев каюты до минимума, чтобы не отбирать мощность у кормы, и плавно двинул рычаг маршевых к верхнему упору штатного режима.
Цифры дистанции на стекле поползли вверх — сорок один километр, сорок два, сорок пять, пятьдесят. На отметке в пятьдесят километров рост прекратился, потому что тройка за кормой тоже добавила оборотов и снова привязалась ко мне на поводке.
Ладно, подумал я, проверим, зря ли я вчера крутил хомуты у щита. Я снял скобу с крайнего сектора тяги и до щелчка вдавил рукоять в паз форсажа.
Перегрузка разом вжала мои лопатки и затылок в спинку кресла. Гул реликтового модуля под палубой поднялся на целый тон и пошёл гулять по всем шпангоутам от кормы до носового стекла.
На панели двигателя вспыхнуло предупреждение о десятикратном расходе топлива. Я сквозь зубы пересчитал вслух: каждый час такого бега сжигает десять ресурсных часов из бака. Ста сорока часов хватит ровно на четырнадцать часов полёта. Потом останусь в пустоте с сухими магистралями.
Выжигать бак до дна было самоубийством. Я отвёл себе пять часов форсажа. На попытку оторваться уйдёт пятьдесят часов горючего, девяносто останется в запасе. Если за эти пять часов сбросить хвост не выйдет, придётся искать другое решение.
Скорость выросла настолько, что разметка коридора на экране принялась отставать от корабля. Эхо возвращалось к антенне уже после того, как мы проскакивали точку, и зелёная линия дорисовывалась у меня за кормой, поэтому я перестал ждать подсказок автопилота и повёл корвет руками по отметкам радара.
— Ого, а малый-то резвый, — с удивлением протянул в открытом канале первый голос.
— Пускай жжёт бак, дверь из кармана всё равно одна, никуда не денется, — спокойно отозвался второй.
Дистанция между нами медленно доросла до семидесяти километров и снова замерла. Они тоже врубили форсаж, но за моей тягой под модулем чуть-чуть не поспевали, хотя и отпускать меня с крючка явно не собирались.
Шёл третий час гонки. В какой-то миг в левом глазу у меня вдруг разлилось тепло — совсем без боли, будто под веко капнули водой.
Я часто заморгал, догадываясь, что от перегрузки и бессонницы на белке просто лопнул сосуд. Пелена не закрывала сетку прицела и не мешала разбирать цифры на стекле, так что я даже не стал отрывать руку от подлокотника и продолжил держать курс.
Тем временем двухсоткилометровая полоса между полями подходила к концу. У горловины выхода радар ничего не показывал. Но ещё с работы я помнил разницу между «объекты не обнаружены» и «объектов там нет». До кромки коридора оставалось двадцать минут лёта.
И тут на боковой панели связи без вызова замигал индикатор незнакомой частоты. Ни в ленте «Рубки», ни в открытом эфире этого сигнала не существовало — кто-то бил прямо в корпус «Мары» узким направленным лучом, причём без единой подписи или позывного.
На экран высыпалась текстовая сводка. Неизвестный отправитель сообщал, что прямо за выходом из коридора, в третьем секторе, с заглушёнными реакторами ждут два корабля перехвата, и давал их координаты с точностью до сотых долей секунды.
Я запросил у Борта пеленг. Система подтвердила направленный пакет, но ни имени, ни типа судна, ни даже дистанции до него определить не смогла.
В груди неприятно похолодело. С одной стороны, предупреждение точно ложилось на поведение тройки за кормой — если сзади меня ведут загонщики, то у двери обязательно должна сидеть засада, — но с другой стороны, кто мешал самим охотникам кинуть мне эту наводку, чтобы я за двадцать минут до выхода сам свернул с трассы в капкан?
Проверить, правду ли пишет аноним, проскочив горловину на полном ходу, означало узнать ответ слишком поздно. В прежней жизни я бы в такой ситуации просто сохранился перед развилкой и проверил оба варианта по очереди, но здесь кнопки загрузки не водилось, а тот, кто держал сейчас антенну на моём борту, знал моё положение в пространстве с точностью до одного градуса.
Я зажал тангенту направленного канала и коротко спросил, кто говорит. Ответа пришлось ждать четыре секунды, после чего сквозь шелест помех прорезался низкий женский голос с заметной хрипотцой, сухо бросивший «Неважно».
— С чего вдруг верить анониму? — тут же спросил я, не сбавляя хода, и на том конце пауза тянулась пять секунд, словно собеседница взвешивала, стоит ли тратить время.
— Не должен, проверь сам, — ровно сказала женщина.
Когда я поинтересовался, чем именно проверять заглушённые коробки за двадцать минут лёта, незнакомка без всякого раздражения продиктовала инструкцию.
— Переключи радар в пассивный режим и посмотри холодные пятна в третьем секторе по присланным цифрам.
Я скосил глаза на нижний ряд тумблеров. Вкладка пассивного съёма попадалась в меню ещё в первые дни, но поскольку она не давала ни дальностей, ни скоростей, практического толку в ней не просматривалось, и трогать тумблер раньше не доводилось.
Щёлкнув переключателем, я вбил присланные координаты в рамку третьего сектора. На сером фоне каменной россыпи, которая сама по себе едва фонила остаточным теплом, тут же проступили два неподвижных тёмных пятна. Корпуса были заметно холоднее соседних булыжников: экипажи заранее погасили двигатели, убрали реакторы на минимум и выстудили обшивку ниже температуры камня.