Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Вижу обоих, — выдохнул я в микрофон и услышал в ответ короткое «Хорошо».

Предупреждение не было пустой приманкой. У выхода из коридора действительно ждали две холодные заслонки, о которые корвет на форсаже размазался бы без единого шанса. Незнакомка дала мне способ проверить её слова, и это подкупало.

— Откуда известно, где идёт корабль и кто сидит на хвосте? — спросил я.

На том конце канала помолчали десять секунд, прежде чем прозвучал ответ.

— Бортовой маяк открыт, гонит в эфир позицию и диагностическое поле каюты.

Я резко посмотрел в правый угол экрана, где светилась служебная строка радиомаяка. После истории у пассажирского лайнера казалось, что корвет светится только в общей ведомости из-за нового титула, а выходило, что штатный передатчик каждую секунду выкладывает наружу не только координаты «Мары», но и внутреннюю телеметрию отсека — температуру воздуха, давление и, чего доброго, частоту пульса, если ремни кресла или браслет передают данные о сердцебиении в общую шину.

Поймав уплывший на полградуса нос корвета, я вернул прицел на осевую линию курса и только после этого велел Борту немедленно погасить маяк. Справочник тут же ответил отказом — узел входил в базовый контур регистрации Системы и штатному отключению не подлежал.

Словно прочитав экранную панель, женщина сказала не искать кнопку, потому что маяк не выключается и она сама проверяла контур в первый же день. Помолчав два удара сердца, собеседница чуть тише добавила ещё две вещи.

— Сигнал рассыпается только внутри плотной мелочи, и ещё одно — в диагностическом поле каюты отметка прогноза стоит раньше точки принятия решения.

Я открыл было рот, чтобы огрызнуться или переспросить, но вовремя прикусил язык. Откуда именно в телеметрии каюты взялась такая запись и как много эта женщина вообще видит в моих логах, я не понимал. Перед глазами как назло мелькнул кадр с тремя корпусами у «Дара Полярной».

Впрочем, разбираться с аномалиями поля на скаку времени не оставалось — таймер под стеклом показывал, что до входа в горловину к двум засадным кораблям осталось восемь минут.

— Ты продолжаешь лететь туда, куда тебя гонят, — спокойно напомнила собеседница.

Она была права. Влево или вверх не уйти — те два угла преследователи уже перекрывали во время моих проб. Оставалось нырять вниз, под плоскость их треугольника. На карте там красным горела зона высокой плотности осколков.

Я до упора отжал ручку от себя и бросил «Мару» под брюхо коридора. Женщина в наушниках отозвалась мгновенно.

— Там сорок процентов плотности по обломкам, на такой скорости сотрёшь обшивку в порошок, бери в шестой сектор, там открывается прогалина.

— Я не вижу в шестом никакой прогалины, у меня там сплошная краснота, — честно сказал я, вглядываясь в мешанину пятен на радаре.

— Три километра строго вниз от твоей полки, потом двадцать градусов влево по моему счёту — иди.

Я не стал переспрашивать и загнал корвет прямо в стену крошева. В ту же секунду по обтекателю и скулам ударил град мелочи — отдельные щелчки мгновенно слились в непрерывный шорох, будто корабль на полном ходу ввернули в гору гравия.

Цифра исправности корпуса в углу стекла дрогнула и покатилась вниз — девяносто восемь процентов, девяносто семь, девяносто шесть. Именно на отметке в девяносто шесть я по её команде заложил вираж на двадцать градусов влево, всей спиной ощущая, как скулы выдерживают этот напор только благодаря вчерашним пятнадцати процентам прочности второго уровня, а когда выровнял корпус, счётчик замер на числе 95 %.

Шорох по обшивке вдруг стих. В каменной каше передо мной открылся узкий изогнутый рукав пустоты — около трёхсот метров в ширину. Уходил змеёй вглубь массива, подсвеченный зелёным на разметке, присланной по направленному лучу. Мои приборы за стеной помех эту щель ни за что бы не разглядели.

— Вижу рукав, — бросил я в канал.

— Держись середины, через два километра уйдёшь вправо на пятнадцать градусов, — скомандовала она.

Я повёл корвет по нитке, но по привычке продолжал сверять каждое её слово с секундомером и пассивным радаром. Выходило странно — мой экран отрисовывал очередной изгиб стены с опозданием и вдобавок лепил по краям ложные засветки от вращающихся камней, тогда как её команды ложились в геометрию с точностью до десятка метров.

К третьей развилке я уже закладывал вираж по её голосу, не дожидаясь подтверждения радара. Глаз с приборов всё равно не сводил.

— Ты сама-то где стоишь, подойди ближе к кромке, задержка меньше будет, — выговорил я на коротком прямом участке.

— Далеко, не ищи, — отрезала она, а через две секунды уже спокойнее пояснила, что её судну хватит одного попадания такого булыжника, чтобы развалиться на куски.

Больше подходить не просил. Если у человека вместо брони фольга, зато антенна за десятки километров видит сквозь кашу то, чего в упор не различает мой радар, лезть в крошево ей действительно незачем, а все прочие вопросы про её приборы, маяк и интерес ко мне пришлось отложить из-за очередного изгиба.

Тройка преследователей попыталась было сунуться в прогалину следом за мной. На первом же километре мелочи их треугольник сломался — все трое резко сбросили ход. Левый ведомый круто вывернул вверх в космос, второй потянулся следом. Ведущий продержался в рукаве ещё около трёх минут, потом тоже свечой ушёл за верхнюю кромку поля.

— Да ну его к чертям, он совсем псих, на форсаже в щебёнку лезть, — донеслось до меня в открытом канале сквозь треск помех.

— Оставь, пускай сам в камнях дохнет, потом обломки соберём, — согласился второй голос, и на этом эфир за кормой окончательно смолк.

Никакой перестрелки или победы не случилось — они просто посчитали ремонт своей обшивки невыгодным и отстали, а вот моя гонка внутри мешка продолжалась ещё два с лишним часа. Рукав вокруг «Мары» непрерывно менял форму — то сжимался до двухсот метров так, что по бокам в свете фар мелькали грани камня, то расширялся до километра, проваливался вниз или огибал какую-нибудь глыбу размером с квартал.

Голос женщины в наушниках называл каждый следующий манёвр за десять секунд до того, как препятствие проступало на моём экране. На форсажной тяге эти десять секунд как раз составляли тот зазор, который требовался соплам, чтобы без заноса вписать корвет в поворот.

— Сверху нависает выступ, прижмись к нижней полке, — предупредила она на исходе четвёртого часа.

— Вижу, — машинально ответил я и сразу стиснул зубы, потому что в момент ответа на моём стекле сверху ещё стояла пустота, а тень камня прорисовалась на радаре только через четыре секунды.

Так мы шли до конца пятого часа моего лимита. Когда стрелка хронометра наконец упёрлась в назначенный мной рубеж, между «Марой» и оставшейся у горловины тройкой по обводу поля лежало уже около тридцати часов маршевого хода, а если бы они вздумали резать напрямик через камни без такого поводыря, как моя незнакомка, то провозились бы и того дольше.

— В этой плотности твой маяк полностью рассыпался, а та тройка стоит у прежнего сектора — искать тебя здесь им невыгодно, можешь гасить тягу, — сообщила она в канал.

Я посмотрел на счётчик бака, который неумолимо подбирался к девяноста часам, и потянул рычаг форсажа обратно на стоп. Высокая нота под палубой сразу поползла вниз, возвращаясь к привычному гулу, а давившая на грудь плита перегрузки разом исчезла.

Первую секунду в вернувшейся невесомости я вообще не чувствовал рук. Правая ладонь всё ещё крепко сжимала рукоять тяги, а голова по инерции продолжала ждать следующей команды на поворот — и лишь через полминуты я заставил себя разжать пальцы и посмотрел на доску приборов, где в графе топлива горели оставшиеся 90 часов.

Едва я отстегнул ремни и попробовал размять шею, перед глазами развернулось окно из четырёх строк.

Зафиксирован износ по перегрузке тяги. Корпус: минус 6 %. Длительность форсажа: 5 часов. Рекомендован осмотр обшивки.

29
{"b":"982685","o":1}